Читаем 2084.ru полностью

– Проверять будем? – Лара с сомнением посмотрела на свои руки.

– Щас, проверила. У нас эфир через двадцать минут. А если и правда коротнет? Сурдопереводчик с одной рукой. Ты же с работы вылетишь мигом. И не докажешь ничего.

– Я и так скоро вылечу. – Лариса не сводила взгляда с застывшей на экране ладони. – Вот придумают, как зожи прошить, чтобы они не только приобретенную глухоту и немоту, но и врожденную компенсировали, – и все.

– Пока не придумали. Давай я. Спрячу руку как-нибудь, если что.

Катька зажмурилась, приготовившись к боли, вытянула вперед руку и отогнула средний палец.

Через секунду пальцы разжались, словно Катька уперлась ладонью в стекло.

– Вот ведь ☺…

Лицо вновь скрутило в дежурной улыбке. Катька трясла рукой, подпрыгивая и шипя сквозь оскаленные зубы.

В эфир вышли по графику. Рука слушалась Катьку плохо, но выглядела уже более-менее нормально.

– Здравствуйте, с вами Екатерина Семенова. Коротко о главных новостях этого часа. Звезда новостей Диана Авдеева погибла сегодня в автокатастрофе…

Лариса тщательно проговаривала пальцами каждое слово, доброжелательно улыбаясь внимательному черному глазу камеры. Она старалась не думать о том, что шло сейчас на экранах миллионов телевизоров и мониторов. Она вспоминала, как они с Диной неслись через насквозь пролитую дождем октябрьскую ночь, и город был в огнях, и в каждой капле дрожала своя искра. И Дина всегда справлялась с управлением.

Всегда!

– В память о коллеге мы, сотрудники канала, хотим попрощаться с вами ее коронной фразой: «Улыбнитесь!»

* * *

Пожилой мужчина в глубоком кресле перед телевизором вздрогнул. Схватился за пульт. Отмотал ролик на пару секунд назад. Потом еще раз. И еще. Придвинулся вплотную к экрану, на котором беззвучно шевелила губами улыбающаяся девушка из новостей. Он смотрел не на нее, а на миловидную сурдопереводчицу, которая ловко складывала пальцы, переходя с привычного жестуно на дактилирование отдельных букв.

– Что случилось? Что сказали в новостях? – Жена постучала его по плечу. Вопросы сыпались с ее пальцев. В глазах плескалась тревога.

– Марта, – ответил он на жестуно, с трудом справляясь с дрожью в руках. – Она сказала: «☺»…

3. Право на выход

– Лариса…

– Кто?

– Я, Пал Саныч…

Смотреть в глазок было бесполезно. Сухие глаза, обляпанные солью от высохших искусственных слез, болели, словно в них гулял самум.

Седов открыл дверь, пропуская гостью.

– Вы кто? Извините, не включайте свет. У меня глаза. Терапия…

– Я слышала. Про Екатерину Сергеевну. Мне жаль.

Глухая злость заставила стиснуть челюсти. Он просил немного печали, нормальной людской печали. Он просил немного соленой воды – пережить свое горе. А вместо этого день за днем приходили какие-то жизнерадостные девки, чтобы сказать ему, что им – жаль.

– Вы по какому вопросу? Проходите… Не разувайтесь.

Она разулась, поставила ботинки у самой двери. Повесила куртку в шкаф. На мгновение в зеркале отразилось бледным пятном ее лицо. Странно неподвижное, словно восковая маска. А может, показалось.

Она медленно вышла на свет.

– Лариса? Ивина? Лара, что с тобой…

– А что со мной могло случиться, Пал Саныч? – перебила Лариса, не сводя с него тяжелого взгляда. – Что случается, когда увольняют с волчьим билетом? Административная ответственность. Штраф. Два месяца мела улицу в знак раскаяния, что сказала телезрителям в прайм-тайм: «☺».

Седов вздрогнул от грубого, почти осязаемого в своей бесстыдности слова. На работе он совсем отвык от брани. Да и на улицах – признался он себе – давно не слышал. Но как-то не обращал внимания.

– Вот так, ☺.

На лице Ларисы застыло выражение равнодушной усталости. Губы двигались, словно неживые.

– Как ты…

– Как я ругаюсь? Разнообразно, шеф. И говорить могу, что угодно. У меня свобода слова. Развязаны руки… Смешно.

Это была она, Лариса. Ее черты, которые Седов изучил за годы эфиров. Маленький курносый нос, серые глаза. И в то же время он никак не мог отделаться от ощущения, что кто-то чужой, холодный и злой захотел разыграть его, явившись в маске Ларисы Ивиной.

– Я вырезала зож, – сказала она ровным голосом.

Кровь прилила к лицу, казалось, на щеки и лоб плеснули чем-то горячим.

– Так. Стоп. На кухню.

Седов включил воду. Щелкнул чайником. Шелест и шум скрыли шорох Ларисиных шагов. Она подошла. Позволила коснуться лица. Показала шрам на затылке. Тысячи вопросов просились Седову на язык, мысли смешались, и он сумел выдавить только:

– Как?

– Есть один человек. Гарантий особых не дает. У меня сидел глубоко. Так что, как мы с вами раньше говорили, смайл.

Лариса уперлась указательными пальцами в уголки губ. Улыбка получилась такой страшной, что Седов отвернулся. Налил чаю.

– Я не знаю, Лара… Это очень… Ты зря мне это говоришь. Ты же понимаешь, что я должен буду доложить… ну, куда следует. Это же экстремизм!

– Хотите плакать?

Он хотел. Это было не по-мужски. И не по-людски, не по-человечески было напоминать ему об этом.