Читаем 2084.ru полностью

Разговор выруливал на опасную дорожку, и Максим начал было жалеть, что заговорил о телодвижениях, но вспомнил, что любая беседа с Надей рано или поздно приводила к предсказуемому и неизбежному финалу.

– Знаешь, Максим, я очень устала от всех этих убогих устройств, от соглядатаев и лицемеров, от дронов и роботов…

На ее лице отразились отблески того священного огня, что всегда пламенел в сердце. И она вновь затвердила слова знакомой многим прохожим молитвы:

– Восславим же святого Кэррингтона! Что было однажды, вновь повторится. И придет Второе Событие, и солнечный гнев сожжет базы данных, и ослепит лицемеров, жадно наблюдающих за нами, и покарает распорядителей индекса, распоряжающихся нашими жизнями. И принесет нам святой Кэррингтон каскадное разрушение и спасет нас из плена экранов…

Избавит нас от цифровизации и монетизации!

И согреет своим теплом!

В зале повисла неловкая, искрящаяся тишина. Оба молчали.

Максим подумал о каскадных разрушениях и вспышках на Солнце – чем могущественнее становилась человеческая цивилизация, тем больше опасностей ей угрожало. Сложность всегда уязвима.

– Тепла хочется, понимаешь… – Надежда как-то поникла и теперь выглядела потерянной.

Максим молчал, но она встрепенулась, ожила, и во взгляде снова появилось что-то стальное.

– Ну, я пойду, – заявила Надежда и сорвалась с места, побежала к выходу.

– Завтра заходи обязательно! – крикнул Максим ей вслед.

17:42

Ермолай выскочил из телодвижения и стал выделывать гимнастические упражнения, стараясь попадать в поле зрения видеокамер. Поговаривали, что за физическую активность на медстрах начисляли дополнительные баллы.

Крупнолицый, с быстрым и внимательным, как у лицемеров, взглядом, Ермолай завершил самозарядку и подошел к Максу:

– Готово? Врубай!

Ждавший этого момента весь день Макс щелкнул тумблером, и в сеть хлынул сгенерированный заранее поток визуальных данных. Для его подготовки потребовались пять месяцев и все крохи вычислительных мощностей, до которых он смог дотянуться. Теперь в их распоряжении было пятнадцать минут – время вне наблюдения и контроля.

– Сейчас мы с тобой хакнем систему. – Ермолай потер руки.

Сколько Макс помнил, Ермолай всегда занимался темными делами. Еще работая в техноцирке, Ермолай промышлял тем, что удалял штампы правообладателей с арт-объектов и сбывал пиратские копии. А на досуге перемонтировал плоские, довоенные еще, кинематографии, изменяя сюжетные линии и концовки. И затем размещал кинематографии в глубоком темном интернете. Немногим доверенным лицам, в числе которых оказался и Макс, он говорил, что создает альтернативную историю кино – специально для тех, кто предпочитал нелегальные просмотры.

На сей раз план состоял в том, чтобы исправить кредитную историю Макса.

Ермолай достал из внутреннего кармана пиджака черный куб – новую разработку нигерийских хакеров, сдвинул в сторону металлическую пластину и продемонстрировал выемку в центре, точь-в-точь под размер паспортного чипа.

Он предложил снять в паспорте Максима ограничения на трансграничные финансовые операции и в течение месяца небольшими – ниже отметки, способной привлечь внимание налоговых операторов, – траншами погасить его кредитную задолженность. Деньги, конечно, были фантомными, они обошлись Максу в одну шестую номинала. И контрагент был хороший, надежный: диджитал-доппельгангер, выращенный на китайских цифровых плантациях.

Такие с рождения ступали по пути благодетели и служения общественному благу, пока не становились образцовыми гражданами – с разрешением на транзакции за пределами китайского файервола. Единственным их изъяном была виртуальная природа, но в многомиллиардном Китае телесное существование давно не играло ведущей роли для определения благонадежности гражданина.

В течение следующего года доппельгангера активно использовали для нелегальных операций, а затем стирали. И образцовый гражданин без следа растворялся в киберпространстве – что с функциональной точки зрения мало отличалось от участи большинства его сограждан.

Эта часть плана почти не волновала Максима: политика цифрового суверенитета затрудняла синхронизацию информации между государствами. Куда более рискованным ему представлялось редактирование чипа. Сведения обо всех действиях гражданина использовались для расчета его индекса. И посягательство на аутентичность этих данных было государственным преступлением.

Если они не успеют стереть следы редактирования в паспорте Максима до его ежегодной сверки с госхраном, то наказание будет самым суровым. Не расстрел в досудебном порядке, конечно, но его могут приговорить к цифровой погибели. А это та же смертная казнь, только чуть затянутая во времени. Никто из цифровых лишенцев не протянул без доступа к информационным системам и полугода.

И все же Максим готов был рискнуть, настолько отчаянным было его положение. Горькую иронию в ситуацию добавляло то обстоятельство, что для граждан более высокого индекса запрета на трансграничные операции не существовало.