Внизу тихо посапывал художник по видеомэппингу, вернувшийся с очередной инсталляции. Обычно он работал в домашней студии, но заказчики неизменно требовали личного присутствия и контроля. И его сосед выбирался на пленэр, как он это называл, едва ли не каждый день.

Макс отогнал от себя колючую мысль о том, что в этом городе кому-то всегда находилось, что праздновать, и мысленно закурил, старательно воздерживаясь от того, чтобы поднести ко рту пустую руку с воображаемой сигаретой. Он шепнул дому показать ночное небо, и теперь на потолок над ним проецировались ровно мерцающие звезды. Максим сделал мысленную долгую затяжку, и ему стало совсем хорошо.

Вот и прошел еще один день, подумал он.

Пусть выбраться из долговой ямы у него пока (пока!) не получилось, но зато удалось внепланово разжиться малой деньгой. Семь сотен – не овер дохуа, конечно, но этого хватит, чтобы протянуть еще немного, до той поры, когда дела пойдут в гору, а жизнь широко и по-настоящему улыбнется ему своей щербатой улыбкой. А значит, неплохой выдался денек, уже засыпая, заключил Максим.

По расчету большой квантовой машины, дней таких ему было отпущено тридцать две тысячи сто пятнадцать. Может быть, с половиной.

Юрий Бурносов

Булли

1.

Если бы мы жили не на первом этаже, то ничего бы у нас не получилось.

Но мы жили именно на первом, причем окна выходили на заднюю сторону многоэтажки. Да и многоэтажка была из тех, что понастроили в период очередного расширения, от Новой Москвы до Новейшей, со всеми вытекающими последствиями типа неработающей системы камер. Их установили, но не подключили, в отличие от камер спереди дома и внутри подъездов. Да и зачем – рядом уже лесопарковая зона, дальше такой же микрорайон, преступность низкая, ну и извечный российский бардак. Базу на Марсе строим, а мусорные контейнеры на утилизацию ни черта не по графику забирают. Ну и камеры не работают, как я уже сказал.

Потому Тимуру ничего не стоило подогнать свою «Ладу Электрон» прямо к окну и загрузиться, остальное было делом пары минут.

Закрыв багажник, Тимур погнал машину на стоянку перед домом, а я полез в квартиру обратно через окно и включил чайник. Он не успел закипеть, когда Тимур уже звонил в дверь.

– Так, братец, – сказал он, шаря в холодильнике. – Сейчас почти два часа ночи. Давай что-нибудь сожрем и покатим, мало ли что по пути приключится, да и ехать часа четыре.

– Там колбаса есть. И арахисовая паста.

Тимур повернулся ко мне, удерживая приоткрытую дверцу холодильника.

– Колбаса?!

Я смутился, стал деловито смахивать со стола крошки. Не ешь колбасу – не надо, вовсе незачем так орать. Помнить я должен как будто.

– Паста сгодится. – Тимур захлопнул холодильник, сунул мне пластиковую коробочку, на которой кривлялся стилизованный мультяшный арахис. – Намазывай.

Младшим братом быть всегда неинтересно. Вещи старые донашиваешь, на приставке играешь, когда старшему надоест… Даже в школах мы разных учились, потому что Тимур ушел в свою полицейскую после второго класса, когда мне до учебы еще два года оставалось. Теперь вот булки ему пастой намазывай.

Тимур тем временем налил себе чаю, бросил туда сахарозаменитель, сел. Он был, как и договаривались, без формы, в сером свитере и джинсах, на щеке коллоидная клякса. Я так и не спросил его, откуда и зачем коллоид, а собирался.

– Это кто тебе так приложил?

– Ерунда, – сказал Тимур, хищно хватая намазанный кусок. – Митинг разгоняли.

– Разогнали?

– Куда бы они делись.

Помню, в детстве по телевизору показывали митинги. Люди лезли на фонари и карнизы, кидались в полицию камнями и мусором, их ловили, скручивали и тащили в мрачные автозаки. Митинговали в основном из-за политики – тогдашний президент им не нравился, и по поводу Украины еще были разборки. И где теперь та Украина? А митинговать не перестают, только теперь уже не против президента, а по поводу экологии, демографии, «а также разной там этики и эстетики», как любил говорить Тимур.

– Из рогатки попали, прикинь. Шариком, – с некоторой гордостью продолжал брат, поедая бутерброд и хлебая горячий чай. – Середина двадцать первого века на дворе, а у них рогатка. И ведь работает! Ее никакими полями не нейтрализуешь, это не станнер.

Ну да, а раньше вполне могли и из огнестрельного пальнуть. Это сейчас за огнестрел – расстрел, простите за каламбур. Тимур, кстати, свой пистолет-то взял?

– Ты свой пистолет взял? – спросил я Тимура.

– В машине лежит. Ты чего не жрешь? По пути некогда будет, да и особо негде.

– А, щас…

Я нехотя отпил из кружки. Есть не хотелось, чай встал в горле горьким комком, аж скулы свело.

– Не хочу, – сказал я. Встал, вылил остатки в раковину, сунул кружку в мойку.

– Мандражируешь, – с удовлетворением сказал брат, вытянув ноги и чавкая очередным куском. – Зря, Витька. Все будет в порядке, гарантирую.

Конечно. Он в своей полиции всякое повидал, недаром я где-то читал, что слуга закона всегда сам немного преступник. А я в первый раз в жизни собирался совершить преступление.