Перед глазами потемнело, замерцало, голову окутал еле слышный трескучий шорох. На секунду Антону показалось, что он теряет сознание. Но нет, причина была в другом – вокруг роились крылатые механические соглядатаи. Контора должна знать все.

Потом затрещали заросли – это подоспели тихушники. Глазам их предстало следующее зрелище: труп на тропинке (впоследствии некоторые клялись, будто отшибленный еще дергался), а над ним – Антон Треплев с изуродованными наушниками в руках.

Все было ясно без слов и в пояснениях не нуждалось. Делай как я! Не надо никаких надгробных речей. Убили товарища – пойди и отомсти.

Тоскливо оскалясь, Антон огляделся, однако бежать было некуда. Повсюду стволы, пеньки, заросли и его портреты на майках. По левую руку рощица, правда, распадалась, открывая путь в августовскую степь, но там, вдалеке, белела бетонная цифра девять.

Кирилл Бенедиктов

Пан-оптикум

Кластер первый

Луч солнечного света косо падает на голубоватый, прошитый сахарными прожилками мрамор пола. Снежные занавески лениво колышет бриз. За открытой балконной дверью сверкающее небо отражается в безмятежном, словно бассейн, море. Шеренгой черно-зеленых часовых выстроились вдоль берега гибкие пальмы. В отдалении грузно заслоняет часть горизонта похожий на всплывшего кита остров. К нему по бирюзовым водам скользит изящная парусная лодка.

Валентин просыпается, уже зная, что увидит, открыв глаза. И солнечный луч, и море, и яхта – все это составные части его картины мира, его любимого пазла. Он знает, что, сбросив ноги на пол, почувствует тепло нагретого солнцем мрамора. Знает, что Хлоя, закутавшаяся ночью в простыню и напоминающая теперь огромный белый кокон, проснется только через час или полтора – когда он уже вернется после своего утреннего заплыва.

Он открывает глаза и видит то, что и ожидает увидеть. Вчера, позавчера, два дня назад – утро каждый раз начинается одинаково. Меняются только крохотные детальки – пухлое облачко на горизонте, большой, размером с ладонь, кузнечик, прискакавший откуда-то на балкон и вцепившийся колючими лапками в белую ткань занавески. Прочее остается неизменным, и в этой неизменности есть что-то завораживающее. Какая-то метафизическая гарантия. Что-то, чего нам так часто не хватает, когда все вокруг вроде бы складывается хорошо. Уверенность в том, что так хорошо теперь будет всегда. Завтра, послезавтра, через месяц, через год.

Валентин сбрасывает ноги на пол – мрамор, как всегда, приятно греет ступни. Он выглядывает на балкон – кузнечика там уже нет, зато сидит толстая неопрятная чайка и смотрит на него круглыми блестящими глазами. «Кыш», – говорит Валентин и машет на нее рукой – ему не хочется, чтобы птица залетела в комнату, это что-то суеверное, из детства, кажется, бабушка говорила, что птица, залетевшая в дом, – к несчастью. Но чайка его игнорирует. Только когда он берет валяющееся тут же, на балконе, удилище и пытается достать им птицу, она неуклюже взмахивает крыльями, произносит что-то хриплое и обидное и сваливается с перил в теплый утренний воздух.

Валентин улыбается – улетевшей чайке, морю, солнцу и пальмам на берегу. Он возвращается в комнату, натягивает плавки (на балкон он выходил голым) и, стараясь не шуметь, выскальзывает на лестницу. Лестница залита жарким июльским солнцем и пуста. Внизу, за стойкой, тоже никого нет. Восемь часов утра – время завтрака. Постояльцы сидят за хрупкими пластиковыми столиками на террасе, чинно едят яичницу с беконом и тосты. Завтрак входит в стоимость проживания, но Валентину все равно. Он старается сбросить лишний вес – пять или шесть килограммов, неизбежное следствие сидячей работы за компьютером, – и вместо того, чтобы поглощать калории, плавает на длинные дистанции.