Читаем 1962. Хрущев. Кеннеди. Кастро. Как мир чуть не погиб полностью

Бурлацкий присутствовал в зале и наблюдал за Хрущевым: «Его лицо светилось счастьем. Это не было лицо человека, который испытывает угрызения совести или чувство вины. Нет, это было лицо победителя-миротворца. Видимо, он, так же как и Кеннеди, ясно сознавал ту историческую роль, которую они оба сыграли в этот единственный за всю историю человечества момент, когда древние пророчества апокалипсиса стали реальностью. Это было лицо спасителя мира. И все присутствовавшие в зале с огромным искренним чувством приветствовали Хрущева именно как великого миротворца. В этот момент мало кто задумывался над тем, почему Хрущев разместил ракеты. Но все были глубоко благодарны, что он согласился их вывезти. Вероятно, Хрущев, и только Хрущев, был способен с одинаковой решимостью сделать и первое, и второе»[1635].

Но, как свидетельствовал, например, Петр Демичев, Хрущев понимал, что не все так однозначно. «Он делал хорошую мину при плохой игре, однако по его поведению, особенно по раздражительности, ясно было, что он чувствует себя побежденным»[1636].

25 декабря 1962 года из порта Гаваны тихо вышло советское судно. На его борту находились последние ядерные боеголовки для тактических ракет. Операция «Анадырь» закончилась.[1637]

В Полярный перед самым Новым годом вернулись подводники. Что удивительно, вернулись все – целые и невредимые, без единого погибшего. Встретили 69-ю бригаду, мягко говоря, не ласково. Из Москвы уже приехали, как выразился один из командиров, «седые мужчины с мальчишеской искрой в глазах и большими лопатами – дерьмо копать».

Профессионалы понимали, какую беспрецедентную задачу выполнили экипажи четырех лодок. «Живыми не ждали!» – честно признавались они. Понимал это и командующий Северным флотом адмирал Владимир Касатонов. Он подписал наградные листы на всех отличившихся… в Москве эти представления положили под сукно[1638].

Был и еще один человек, отдавший должное подводникам. Об этом писал Дубивко: «Единственным человеком, справедливо оценившим действия командиров подводных лодок, был Главнокомандующий Военно-морским флотом – адмирал С. Г. Горшков. На бланках донесения комиссии об этом походе я лично видел его замечания. Вот одно из них: “Командиру в этой сложной обстановке было виднее, как ему действовать… Командиров не наказывать”»[1639].

Впрочем, командиров кораблей все равно вызвали держать ответ в Министерство обороны. Разбор провел первый заместитель министра и будущий министр маршал Андрей Антонович Гречко. Рассказывал Рюрик Кетов: «Вопросы стали задавать один чуднее другого. Коля Шумков, например, докладывает, что вынужден был всплыть для зарядки батарей. А ему:

– Какая такая зарядка? Каких там батарей? На каком расстоянии от вас были американские корабли?

– Метрах в пятидесяти.

– Что?! И вы не забросали их гранатами?!

Дошла очередь до меня.

– Почему по американским кораблям не стрелял? – кипятился Гречко.

– Приказа не было.

– Да вы что, без приказа сами сообразить не смогли?

Тут один из цековских дядечек тихонько по стакану постучал. Маршал, как ни кричал, а услышал, сразу притих. Но долго не мог врубиться, почему мы вынуждены были всплывать. Еще раз пояснили, что ходили мы к Кубе на дизельных подводных лодках, а не на атомных. Дошло!

– Как не на атомных?!! – заревел маршал»[1640].

Рассказ Кетова подтверждал и Дубивко: «Маршал Р. А. Малиновский был болен, и на коллегии министерства нас заслушивал маршал Гречко. Я докладывал последним. В перерыве ко мне подошел маршал Баграмян и посоветовал подробнее осветить вопросы связи. Это я и сделал. О недостатках и трудностях похода маршал Гречко слушать не стал. Он не мог понять, почему подводная лодка должна заряжать каждую ночь аккумуляторную батарею, и для этого быть под РДН или в позиционном положении. Он понял лишь одно, что мы нарушили скрытность, американцы нас увидели, некоторое время мы находились в близком контакте с ними.

О его реакции на наши доклады мы на другой день узнали от капитана I ранга Игнатьева (начальника 3 отдела оперативного управления Главного штаба ВМФ). Она была примерно такой: “Лучше бы я потонул, чем всплыл”»[1641].

Никаких формальных договоренностей, о которых условились лидеры двух стран, достичь так и не удалось.

Кузнецов 28 декабря сообщал, что по утверждению Макклоя, советское предложение «неприемлемо для правительства США в той форме, в какой это предложение внесено советской стороной»[1642]. Президиум ЦК 30 декабря призвал продолжать настаивать на своем[1643]. Ведь в любом случае, как видно из заявления Макклоя, «правительство США не согласится подтвердить без всяких условий обязательство о невторжении на Кубу»[1644]. Упорство не помогло. Переговоры в Нью-Йорке окончились ничем.