В штабе танкового полка рассказ Толика повторился. Хмурый полковник оглядел мальчишку: щуплый, невысокий, но глаза, глаза! Лицо почти как у взрослого — уже с морщинами у губ. Знамя сохранил, честь полегшего в сорок первом войскового соединения спас. За одно это можно в полк взять. И просится не на блины.

— Мать приведи сюда, — попросил полковник. — Послушаю, что она скажет.

Плечи женщины задрожали, стоило ей услышать, зачем зовут ее в штаб.

— Ты же, милый, не вояка, — простонала она. — Откажись!

— Нет, мама, не откажусь! — Толик не знал, какие слова могли бы объяснить матери то, чем загорелась душа. Глаза его сверкали. — Пойдем, ждут!

Сутки спустя сын полка из Новоборисова пристроился на броне танка между опытных бойцов. За спиной болтался вещмешок с нехитрыми пожитками, на голове ладно сидел черный танковый шлем. Сердце ликовало: добился своего! Как пригодился спасенный флаг!

И потянулись долгие дни и бессонные ночи войны. Километры бездорожья привели к вымощенным брусчаткой немецким улочкам. В боях юный солдат научился многому, главное — научился воевать.

Восьмого мая тысяча девятьсот сорок пятого года в Берлине раздавались еще выстрелы, но поверженный рейхстаг уже чернел руинами. Рядовой Анатолий Русаков чистил от нагара ствол танковой пушки, когда прозвучала команда на построение. Личный состав полка ровными шеренгами встал перед тридцатьчетверками.

— Полк, слушай приказ! — командир и замполит стояли напротив шеренг. Последовал текст приказа о награждении бойцов наградами, как вдруг раздалось: — За проявленное мужество при спасении боевого знамени стрелковой части гвардии рядовой Русаков награжден орденом Боевого Красного Знамени!

Ноги дрогнули в коленках и стали ватными. Анатолий насилу заставил себя выйти из строя и, как учили, подошел к старшим офицерам. Те улыбались. Полковник держал в руках награду:

— Давай, сынок, к медали рядышком тебе орден прицеплю. Поздравляю!

— Служу трудовому народу! — произнести слова получилось лучше, чем пройти строевым шагом.

— Хватит, наслужился, — рассмеялся полковник. — Гвардии рядовой Толя Русаков, боевой наш товарищ, собирай вещи! Завтра отправляешься домой. В Минск уходит эшелон, и ты поедешь с ним.

Домой! И чего тут думать — очень хотелось к матери, к сестре! Анатолий счастливо улыбнулся:

— Есть собирать вещи!

— Встать в строй! — козырнул полковник.

— Есть встать в строй!

Десятого мая, осилив пешком от станции сорок километров, к Новоборисову подходил шестнадцатилетний солдат Анатолий Русаков. Впереди предстояла долгая жизнь. Нет. Еще предстоит, поскольку Анатолий Викторович Русаков и сейчас живет. Правда, не в Новоборисове, не в Белоруссии, а на Урале, в Перми. Он все также весел, любит петь и часто поет те песни, что напевал в молодости на Березине, и те, что связывают его с далекой боевой юностью.

Пермь 2012 г.

ХОДИКИ

Рассказ

Над передовой занимался серый рассвет. Тусклый, промозглый. «Что принесет новый день? Нашел о чем думать. Дожить еще надо. Командир не дожил…» — Прокопий ткнул от досады стволом ТТ[7]в ползущего рядом пленного. Тот втянул голову в плечи. Эх, потерять такого парня ради пленного гауптштурмфюрера! Больно высока цена… Шепнул фрицу на ухо: «Слышишь, гад, из-за тебя Сашку неживым тащим». Немец поморщился, дернулся, но ответить из-за кляпа во рту не мог.

Группа армейских разведчиков возвращалась из прифронтового немецкого тыла в расположение своей части. Осталось миновать разбитую сорокапятку, как покажется линия долгожданных окопов, в которых свои. Там группу ждали. Из пятерых возвращались четверо, пятый, гауптштурмфюрер, не в счет. Командира разведгруппы Сашку Минкина тащили на плащ-палатке по заведенному правилу «пятеро ушли — пятеро вернулись». Живыми, не живыми — отношения к правилу не имеет.

В ближнем тылу немецкой передовой Сашка «брал» курившего возле блиндажа фрица, когда рядом появилась фигура второго курильщика. Тот сразу поспешил на помощь своему и успел нажать на курок. Пришлось группе ликвидировать и подмогу, и тех, кто находился в блиндаже. Сашкиного немца, оглушенного, потащили в темноту, унося и бездыханное тело командира.

Разбитая сорокапятка на нейтралке оставалась при возвращении «оттуда» знаковым рубежом. От нее меньше сотни метров до своих. Эти последние метры решали все, отчего и не торопились их преодолеть. Вроде бы рядом, да не встанешь, не пойдешь. Каждый пятачок земли пристрелян. Фить! — и зря гауптштурмфюрера брали. Еще обиднее будет за Сашку: за что погиб парень? Поэтому замерли в воронке под изуроченной пушкой, которая прикрывала их своим мятым железом не в первый раз.

— Тихо? — спросил Прокопий, не надеясь на собственный слух. В ушах от тишины и пережитого напряжения звенело кузнечиками, хотя… какие в четыре утра кузнечики.

— Тихо, — прозвучало в ответ от соседа.

— Андрюха, пойдешь первым. Я следом за тобой поползу рядом с немцем. Кирилл за нами тащит Сашку, а ты, Вень, прикрывай, — отдал распоряжение Прокопий. Без командира он, оговорено было заранее, становился старшим.

— Т-с-с…

Рядом зашуршало.