Читаем Звонница полностью

Во дворе залаяла собака. В ворота постучали.

— Кого леший на ночь глядя принес? — заворчал Лаврентий. Он только что расправил кровать, затушил свечку и собрался почивать. Выглянул в окно: в темноте улицы маячил силуэт.

— Кто, куда? — приоткрыв створку, строго бросил Лаврентий в загустевшие потемки.

— Открывай, Лаврентий Петрович. Из сельсовета я, Митька, посыльным до тебя.

— Дык ты бы еще в полночь заявился, — продолжил ворчать хозяин, надевая штаны.

Вышел в ограду, вытащил засов из ворот и распахнул дверь. И правда, знакомый паренек стоял у входа, держал в руках бумажку.

— Возьмите записочку от председателя, — протараторил посыльный. Сунул в руку Лаврентию бумажку, и как не бывало Митьки.

Лаврентий вернулся в дом. Запалил свечу, принялся искать очки.

— Куды запропастились, окаянные?

Едва нашел рядом с образами на полке.

— Дык что там опять? — он поднес бумажку к самым глазам: «Ув. Лаврентий Петрович, примай утром на подселение с Ленинграда беженку с дочкой. Ночуют пока в сельсовете, чтобы тебя на эту ночь не притеснять. Поживут в твоем доме. Не к тебе одному люди завтрема подселятся. Т. И. Бурков».

— Вот, раскудри, дает Тимофей! — вырвалось от души. — Весь дом из одной избы состоит, и куда мне тех беженцев расположить? Баба с дочкой — с ума сойти!

Всю ночь Лаврентий переворачивался с боку на бок. Не спалось, дневные и вечерние заботы мешали голове успокоиться: «Легко сказать — „примай на подселение“. Где беженки спать станут, чем их кормить? Сам на картошке живу. Скотина давно сдана государству, коли все для фронта, все для победы. И нестарый еще — всего-то пятьдесят пять, а силы убывают с каждым днем. Голодно в деревне. Осень только началась, а в сусеках подворий пусто — ветер гуляет. Да, пожалуй, и ноги тут протянешь. В лес сушняка напилить давеча побоялся выйти, не хватит силенок до дома напиленное дотащить».

Звенящее безмолвие, словно невидимая паутина, повисло по стенам, раскинулось по округе вокруг дома, протянулось от самой земли до мерцавших в черной глубине неба звезд. Временами ухо чуяло шуршание сухого тополиного листа, сыпавшегося в порывах ветра на крышу. Изредка постанывала во дворе спящая собака. Другой вопрос подкрался: с чего налоги по фуражу сдавать? В огороде по августу вытянулись редкие стебли овса, и руки из-под серпа набрали с пяток жидких охапок. «Господи Иисусе, истинный Христос! Спаси и помилуй», — со вздохом вырывались слова, знакомые с детства. Нет, не с руки было принимать на подселение чужих. Как пить дать не приживутся они в доме и побегут через неделю-другую к Тимофею проситься на другой постой. Лаврентий поскреб в темноте бороду: «Аккурат через неделю и запросятся, не позднее».

Рассвело. Только вернулся Лаврентий от соседа Геннадия, как залаяла собака. У ворот дома, тяжело фыркая, остановилась лошадь. Лаврентий выглянул в окно. С телеги на поблескивающую росой траву спрыгивала девочка лет десяти-двенадцати, и следом слезала, похоже, ее мать, женщина лет сорока.

Хозяин тяжело вздохнул: прибыли! — и направился на улицу.

— Здравствуйте. Принимайте гостей, — прозвучал грустный женский голос. — Вас, как я знаю, уже оповестили.

Лаврентий кивнул. Гостьи сняли с телеги по небольшому баулу и встали, не зная, что делать дальше. На сырой пожухлой траве отпечатались темные следы от подошв обуви и прямые полоски от тележных колес.

«О чем же разговор начать?» — охватило Лаврентия легкое волнение. Пригладив небольшую русую бородку с редкими нитями седины, представился беженке и ее дочери:

— Будем знакомы, Лаврентий Петрович Бородин. Для вас, женщина, можно Лаврентием меня звать, а для тебя, стрекоза, — дядей Лаврентием.

— Надежда Алексеевна Бринькова, — сказала в ответ гостья. — А это Лиза, моя дочь.

Девочка кивнула головой в бантиках и оглянулась на уходившую лошадь, словно прощалась с ней. «Странно, — подумал про себя Лаврентий, — что мать, что дочь с одинаковыми морщинками на лбу, щеках и похожи, будто одна другой сестрой приходится. Видно, тяжело им дались последние месяцы».

— Пойдемте в избу. Там и поговорим, — с хрипотцой в голосе пригласил приезжих в дом Лаврентий.

На цепи во дворе дернулась собака.

— Тихо, тихо, Шарик. Свои люди теперь станут. Привыкай, — негромко сказал хозяин, и пес присмирел.

— Шарик, — девочка, идя к избе, задорно помахала псине.

Распахнув дверь, Лаврентий повел рукой:

— Проходите.

— Спасибо. Вы, оказывается, обходительный мужчина, — повеселев голосом, молвила женщина, — а то меня Тимофей Иванович предупредил, что у вас нрав крутоват.

— Больше слушайте этого Тимофея Ивановича, — в огорчении Лаврентий повел бровью. — На вешалки и гвозди макинтоши ваши развешивайте. На столешницу в углу сумки ставьте. Позавтракаем.

На серый дощатый стол он поставил котелок с вареной картошкой, снял с кухонной полки тарелки и положил на стол две помятые временем ложки.

— Ой, что это? — глаза Лизы округлились от удивления. — Оладушки?

— Да, они, вот только по вкусу ли придутся? — замялся хозяин. — И мука тут ржаная, и сухие толченые почки сосновые со свекольной ботвой.