Читаем Звезда Одессы полностью

– В душевой кабине обвалился кусок потолка! – вопила госпожа Де Билде. – Вы должны сейчас же спуститься! Вы должны посмотреть…

Я все еще хранил молчание. До госпожи Де Билде, очевидно, стало доходить, что я необычным образом реагирую на аварию такого масштаба. Она заморгала глазами, а на лице ее обозначились одновременно неверие и отчаяние. Это был вопрос правильного расчета: в общении двух людей, говорящих на одном языке, был некий временной сдвиг, словно в телефонном разговоре между двумя континентами по спутниковой связи, когда за каждой фразой следует пауза в несколько секунд – и лишь после нее можно отвечать.

– Что вы там стоите? – кричала она. – Вы должны прийти сюда, посмотреть и…

– Это ужасно, – перебил я ее.

Фраза, которую, вообще-то, следовало произнести уже давно и которая не отрицала наличия протечки, снова привела ее в замешательство.

– Вы это говорите, – сказала она. – Это… это…

– Видимо, я заснул. Видимо, так и было. Ванна…

Я сделал вид, будто подыскиваю слова:

– Из ванны стала вытекать вода. Это напоминало Всемирный потоп. Вода текла и текла. Все залило разом. «Господи, да как это могло случиться», – подумал я. И тогда увидел, что дело в ванне. Но было уже слишком поздно.

Госпожа Де Билде уставилась на меня. Я произнес без остановки довольно большой текст, но в самом этом тексте что-то не стыковалось, в нем было нечто искусственное, сочиненное, вроде реплик в плохо написанной радиопостановке. Ритм, в котором я произносил фразы, с паузами в несколько секунд после каждой точки, усиливал сходство с радиопостановкой.

Я видел, что она шевелит губами, но слов не было слышно. Потом она покачала головой. Из открытой кухонной двери вышла пятнистая собака и поплелась по высокой траве к кустам в глубине сада. Будь это радиопостановка, появление собаки было бы точно выверено по времени. Я закрыл глаза, чтобы улавливать только звуки: затрудненное дыхание госпожи Де Билде, шелест листьев вокруг собачьей морды, а вдалеке – гул города, шум поезда, проезжающего по стальному мосту.

Когда я снова открыл глаза, пес уже присел в кустиках. В этот раз он смотрел не на меня, а прямо перед собой, словно предпочитал остаться незамеченным; как обычно, пасть его была полуоткрыта, и с языка на траву падали капли. Но благодаря его позе в этот раз я увидел, что из мохнатой оболочки высунулся наружу, от натуги, розовый кончик собачьего члена. В то время – дело происходило, наверное, в конце февраля – ничего не было ярче во всем саду.

Я попытался вспомнить кличку собаки. Пират? Нет, не так, но похоже. Я посмотрел на госпожу Де Билде, на ее сухие старческие волосы. Как долго мы стоим здесь, не произнося ни слова? Она – внизу, в саду, а я – наверху, на балконе. Я положил руки на перила и испытал такое ощущение, будто я стою на парадном крыльце и должен начать важную речь. Я сделал глубокий вдох и подождал, пока пес не просрется.

– Плут! – крикнул я громко.

Пес и хозяйка одновременно подняли голову. Пес навострил уши и склонил голову набок, как делают собаки, слыша только свою кличку; во взгляде госпожи Де Билде читался в основном испуг, точно, произнеся кличку ее собаки, я вышел за какие-то рамки. «Если бы я задел в ней то, что не задевали уже сто лет, она посмотрела бы точно так же», – подумал я и содрогнулся против воли. Во всяком случае, я завладел их вниманием.

– Тебе, наверное, хотелось бы почаще выходить на улицу, а, Плут? – сказал я. – На настоящую улицу, с деревьями, и мусорными мешками, и другими собаками. Но старушка не очень хорошо ходит по улице, а? И потом, она ходит очень медленно, так что все удовольствие быстро улетучивается. Поэтому она будет заставлять тебя срать в саду, пока там не останется ни одного местечка, где не воняет твоим собственным дерьмом.

Госпожа Де Билде тоже склонила голову набок: если я не ошибаюсь, она повернулась ко мне «хорошим» ухом. Вообще-то, ей надо было войти в дом – я же разговаривал не с ней, а с ее собакой; с другой стороны, она, возможно, могла бы что-нибудь извлечь из нашего разговора.

– Люди заводят животное, – продолжал я. – Или ребенка. И умудряются делать все для этого животного или для этого ребенка. Животное – жалкое и невинное, ребенок слишком мал, чтобы о себе позаботиться. Так или иначе, оба зависят от других, это ключевые слова. Люди любят тех, кто от них зависит. Но если они никого не заводят, им нечего предложить. Они становятся старыми и больными, и приходится очень громко орать, чтобы они тебя поняли; или же они забывают все, что им говорят. Если ты собака, ты оказываешься привязанным к ходунку и должен срать в саду, моля бога послать того, кто даст тебе поесть в тот день, когда старушка утром умрет в своем кресле.