Нам неизвестно о какой-либо реакции Москвы именно на это большое, громоздкое послание почти отчаявшегося человека. Дальнейшая переписка Зорге с Центром по организационным вопросам не содержит ничего принципиально нового: очередные требования максимально сократить расходы – с одной стороны, просьбы не урезать бюджета – с другой, запросы по военно-техническим деталям и отчеты по военно-политическим аспектам, радиограммы, шифровки, пленки, встречи с агентами, передача контейнеров связным из посольства под самым носом у бдительной японской полиции…

Но вот 28 апреля 1941 года Клаузен принял сообщение о том, что с этого дня всей резидентуре присвоены новые клички. Сам он стал «Изопом», а Зорге – «Инсоном». Бытует мнение, что присвоением новых псевдонимов Центр как бы подводил черту под старыми отношениями с «Рамзаем», которые основывались на подозрении его в троцкизме, связи с «бухаринцами», «двойничестве» и предательстве, и открывал новую страницу общения с резидентом, которому полностью и безраздельно доверял. «В этой шифрограмме Центр впервые сообщил Зорге о его новом псевдониме. Этим жестом РУ как бы закрывало прежнюю историю своих взаимоотношений с Зорге и заявляло о желании начать их с чистого листа…» – писал Юрий Георгиев, относя, кстати, это событие не к апрелю, а к июню 1941 года[538]. Увы, эта ошибка породила очередной миф, который сегодня ничего не стоит развенчать с помощью опубликованных материалов, свидетельствующих о том, что к «Инсону» в Москве относились точно так же, как и к «Рамзаю». Дополнительным доказательством того, что это переименование никак не связано с изменением мнения Центра о работе Зорге, а являлось лишь частью крупных организационных мероприятий по реформированию управления военной разведки в Москве, служит тот простой факт, что одновременно были сменены псевдонимы и сотрудников легальной резидентуры в Токио. Как раз тогда Виктор Зайцев, например, стал «Имаком», а резидент полковник Иван Васильевич Гущенко был «перекрещен» из «Юрия» в «Икара». До начала войны с Германией оставалось меньше двух месяцев.

Глава тридцать восьмая

Предупредил или не предупредил?

11 апреля 1941 года «Фриц» радировал в «Висбаден» о том, что от источника, близкого к представителю гестапо в Токио, стало известно: после возвращения Мацуока в Токио война между Германией и Советским Союзом может начаться в любой момент, однако окончательного решения не принято. Информация была доложена в Москве наркому обороны маршалу Семену Константиновичу Тимошенко[539].

6 мая 1941 года Зорге писал: «Я беседовал с германским послом Отт и морским атташе о взаимоотношениях между Германией и СССР. Отт заявил мне, что Гитлер исполнен решимости разгромить СССР и получить европейскую часть Советского Союза в свои руки в качестве зерновой и сырьевой базы для контроля со стороны Германии над всей Европой.

Оба, посол и атташе, согласились с тем, что после поражения Югославии во взаимоотношениях Германии с СССР приближаются две критические даты.

Первая дата – время окончания сева в СССР. После окончания сева война против СССР может начаться в любой момент, так что Германии останется только собрать урожай.

Вторым критическим моментом являются переговоры между Германией и Турцией. Если СССР будет создавать какие-либо трудности в вопросе принятия Турцией германских требований, то война будет неизбежна.

Возможность возникновения войны в любой момент весьма велика потому, что Гитлер и его генералы уверены, что война с СССР нисколько не помешает ведению войны против Англии.

Немецкие генералы оценивают боеспособность Красной Армии настолько низко, что они полагают, что Красная Армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Они полагают, что система обороны на германо-советской границе чрезвычайно слаба (этот абзац был вычеркнут в рассылке Разведупра. – А. К.).

Решение о начале войны против СССР будет принято только Гитлером либо уже в мае, либо после войны с Англией.

Однако Отт, который лично против такой войны, в настоящее время настроен настолько скептически, что он уже предложил принцу Урах выехать в мае обратно в Германию»[540].