В Японии же известие о заключении советско-германского соглашения привело к очередному внутриполитическому кризису и усилению противостояния военных и представителей олигархического капитала. 26 августа посол Осима даже вручил немцам протест в связи с заключением пакта, но было поздно. Отношения между Германией и Японией, которая сочла себя обманутой верным союзником, испортились, а 30 августа правительство Хиранума ушло в отставку. В Токио еще более заметно стало стремление военных подписать с Советским Союзом пакт, аналогичный германскому, особенно после катастрофического для них разгрома на Халхин-Голе, ставшего настоящим шоком для квантунцев. В течение всего сентября Зорге регулярно ставит Центр в известность о новых веяниях в японских правительственных кругах, а заодно ведет непрестанные беседы с послом Оттом и военным атташе Шоллем, которые тоже начали склоняться к мысли о необходимости подписания договора о ненападении между СССР и Японией и, более того, попытались донести свои мысли до японской стороны[467].

16 октября Отт направил своему новому шефу – Риббентропу подробный политический доклад о состоянии дел в Японии вообще и среди японских военных прежде всего. 2 ноября Зорге в радиограмме кратко раскрыл его содержание: «…поскольку, как и ожидалось, Генштаб решил поддерживать дружественные отношения с Германией и последовать примеру Германии в отношении СССР, постольку общее урегулирование отношений Японии с СССР рассматривается как абсолютно необходимое». Весь этот радующий глаз Кремля отрывок был отчеркнут начальственной рукой прямо на полях расшифрованной телеграммы. Теперь военные интересы Японии должны были ограничиться – по крайней мере в ближайшее время – Китаем, и 24 ноября Зорге подтвердил, что в японском Генеральном штабе с полным вниманием рассматривается вопрос о разделе Китая на три сферы влияния: Японии, СССР и Чан Кайши[468].

Еще в октябре Зорге подготовил большой доклад для Центра, передать который, с учетом трудностей, возникших из-за обострения войны в Китае, удалось только в начале декабря. Причем встреча состоялась не за пределами Японии, как обычно, а в ее сердце – в Токио, во время спектакля популярного женского театра «Такарадзука», а связным выступил сотрудник легальной резидентуры, работавший под «крышей» советского консульства, Сергей Леонидович Будкевич («Осима», «Кротов»). Получивший перевод документов только 20 января следующего, 1940 года генерал Проскуров отметил в нем слова «Рамзая»: «Серьезной военной опасности со стороны Японии больше не представляется. Напротив, я вижу здесь приближающиеся внутренние разногласия и серьезное обострение хозяйственного кризиса…

[Хозяйственные трудности, длительность китайского конфликта, поражение в Номонхане и, наконец, германо-советское сотрудничество] сильно покачнули позицию армии внутри руководства Японии, а также и в самом народе. Армия дискредитировала себя в военном отношении как во внутренней, так и во внешней политике. Теперь руководство переходит в руки дворцовой клики и, частично, к крупным капиталистам»[469].

Но если военная опасность Японии после событий на Халхин-Голе и ввиду усиления внутреннего кризиса несколько ослабла, то опасность провала группы «Рамзая» с этого момента, наоборот, сильно возросла.

Глава тридцать четвертая

Камикадзе

Все это время наш герой, в отличие от китайских времен, не забывал о своей легализации. Он писал статьи, отправлял в Германию и Голландию информационные сводки, вел насыщенную жизнь журналиста-стрингера. Осень 1939 года в этом смысле оказалась отмечена двумя его знаковыми материалами. Первый назывался «“Ветер богов”. Отношение Японии к европейской войне» и был подготовлен для «Франкфуртер цайтунг».

Статья вышла 22 октября и начиналась с объяснения термина «ветер богов», что по-японски звучит как «камикадзе». Это выражение появилось в конце XIII века, когда сильнейшие тайфуны дважды топили монгольский флот хана Хубилая, пытавшегося завоевать Японию[470]. В 1939 году Зорге писал о том, что с «божественным ветром» одна из японских газет сравнила начавшуюся войну в Европе. К тому времени японцы, оказавшиеся после заключения между Москвой и Берлином Пакта о ненападении почти в полной мировой изоляции, чувствовали себя все более неуверенно, затягивалась война в Китае, все туже стягивалась петля внутреннего политического и экономического кризиса. В такой ситуации начало большой европейской войны отвлекло внимание мировой общественности и крупных политических игроков от Японии, что дало ей шанс если не прояснить свою политику в отношении Советского Союза, Соединенных Штатов и Англии, то по крайней мере еще раз более активно проявить себя в Китае – пока Европа была полностью поглощена собственными проблемами[471].