И снова, уже во второй раз, никакого ордена Зорге не получил. Наоборот. Близился роковой для СССР 1937 год. Его приближение было заметно даже в Токио. 31 августа Урицкий отправил Зорге большое послание «в порядке политической информации», в котором сообщал о завершении процесса по делу «Троцкистско-зиновьевской террористической банды», кратко пересказав в нем передовицу «Правды», выступившей с заявлением по результатам процесса. Одновременно Урицкий потребовал от «Алекса» «прощупать настроение» Зорге в связи с сообщением о деле «врагов народа». «Борович» при ближайшей встрече, состоявшейся лишь в октябре, коллегу «прощупал», но ничего предосудительного не заметил. Однако «дорогой директор» уже подшил в дело Зорге очередную справку о том, что «Рамзай» сотрудником советской военной разведки не является, воинского звания не имеет, а потому к Разведупру отношение имеет косвенное, являясь, по сути, лишь завербованным агентом, выполняющим функции резидента[390].

Глава двадцать девятая

Полуторный агент

К началу 1937 года в Москве главным источником информации Зорге безусловно считали немецкого военного атташе Ойгена Отта. И, хотя при этом игнорировался значительный вклад Одзаки и Мияги в понимание «Рамзаем» японской политики, отчасти это было справедливо – ведь на тот момент основные, самые ценные сведения Зорге черпал в посольстве. Отношения между Рихардом и Ойгеном крепли все больше, причем роль ведомого, младшего товарища в этом дуэте досталась господину военному атташе.

Помимо уже ранее цитированных сохранилось еще несколько свидетельств того, насколько полковник Отт доверял своему другу, чуть было не ставшему членом семьи в маяковско-бриковском понимании. Одно из них носит полуфантастический на первый взгляд характер, но не надо забывать, что многие события, о которых идет речь в этой книге, вообще происходили на грани реальности. Журнал «Шпигель» впервые в 1951 году рассказал о том, как Зорге и Отт оказались на даче, которую последний арендовал в местечке Акия близ городка Дзуси на полуострове Миура на высокой скале над морем. Побережье Миура было (и остается поныне) одновременно излюбленным местом отдыха иностранных дипломатов и районом повышенной активности японских военно-морских сил. На противоположном берегу, а полуостров совсем небольшой, в Йокосуке, располагалась крупнейшая база императорского флота (она и сейчас там же, только теперь с ней соседствует такая же огромная американская). Не случайно в этих же местах, например, изучал язык и силы вероятного противника будущий шеф японского направления американской военно-морской разведки адмирал Эллис Марк Захариас[391]. И неудивительно, что военная полиция кэмпэйтай установила жесткий контрразведывательный режим в некоторых местах побережья полуострова, и время от времени с излишне любопытными иностранцами возникали конфликты разной степени серьезности и опасности. Случались они и с немцами. Так, однажды две японские девушки из «Рейнгольда» (Ханако среди них не было) сопровождали германских дипломатов во время прогулки в Йокосуку и там вместе сделали несколько снимков на фоне порта, после чего немедленно были задержаны полицией. Папаше Кетелю стоило немалых усилий вызволить их на свободу, а всем остальным членам германской общины в Японии это стало хорошим уроком[392]. Ну, или почти всем…

С Зорге едва не случился подобный инцидент, когда он приехал в гости к Отту и они вместе решили прогуляться как раз у очередной запретной зоны. Наш герой всегда интересовался состоянием дел в аграрной сфере и на берегу сделал несколько снимков типичных сельских картин. Процесс фотографирования засекли агенты полиции, неустанно следовавшие за иностранцами. Они бросились к журналисту, чтобы отобрать у него пленку. Зорге успел перемотать кассету, вытащить ее из «Лейки» и на глазах у полицейских передал ее Отту, а тот вместо пленки предъявил им свое удостоверение, свидетельствующее о дипломатической неприкосновенности. Спорить с военным атташе едва ли не единственной дружественной Японии державы сыщики не решились, а что касается Зорге, то полковник представил его своим помощником, и на этом инцидент был исчерпан[393]. Очевидно, что это была не только помощь соотечественника соотечественнику, но и, если так можно выразиться, демонстрация отношений единомышленников к японской полиции.