Читаем Змееед полностью

В прошлом 1935 году лучшими представителями народов великой страны был принят генеральный план реконструкции Москвы, разработанный по инициативе и под руководством товарища Сталина. План — на 25 лет. В соответствии с планом центр города сохранит радиально-кольцевую систему улиц, а новые районы будут расти пятью лучами от старого центра. Это будет город-звезда! Между лучами звезды лесопарки гигантскими клиньями врежутся в городские районы. Измайловский имени товарища Сталина и Сокольнический имени товарища Бубнова парки превратятся в генераторы чистого воздуха. Центром звезды станет Дворец Советов — самое высокое здание мира со стометровой статуей Ленина на вершине. Одна из веток московского имени товарища Кагановича метрополитена проляжет прямо под этим зданием. Станция метро так и будет называться — Дворец Советов. Делегатам грядущих съездов — прямой путь из-под земли в величественные залы, в которых им суждено принимать все новые республики в состав Советского Союза. Вместе со столицей расцветет и вся страна. От края до края пересекут ее грандиозные судоходные каналы, и Москва станет портом пяти морей: Белого, Черного, Азовского, Балтийского, Каспийского. Грандиозный речной вокзал уже возводится в Химках! Будут расширены старые и пробиты новые магистрали. От Охотного ряда не останется ничего, даже названия. Преобразятся площади у Саратовского и Белорусско-Балтийского вокзалов.

Все это будет, а пока идет расчистка под здания Дворца Советов, Всесоюзной государственной библиотеки имени Ленина, Совета Народных Комиссаров, Военной академии имени Фрунзе, гостиницы «Москва», Центрального театра Красной Армии. Пыль над городом. Трещит и рушится старая Москва. От Китай-города и Замоскворечья до Сокольников и Лужников караванами неутомимых муравьев выносят мощные грузовики тысячи тонн битого кирпича и щебня.

Когда-то, через 25 лет, в далеком 1960-м году все будет хорошо и даже прекрасно, все проблемы будут решены. А пока в невероятном переплетении старых улочек и переулков, в брошенных, но еще не разрушенных строениях, в подвалах и погребах, подземных ходах и галереях раздолье крысам и бездомным собакам. И блатной братии. Порхают птицы сквозь битые окна прижатых друг к другу домишек и магазинчиков, шныряют кошки через проломанные ворота и сорванные двери опустевших складов, заводиков, церквушек, мастерских. Все эти сейчас уже ничейные территории московской милицией контролируются слабо, а по большей части не контролируются вовсе.

Змееед блатным заделался. На правом ухе кепочка-шестиклинка с пуговкой на макушке. Из-под кепочки — чубчик кучерявый. На ногах сапожки хромовые в гармошку. Пиджачок серенький. Цигарка на губе.

— И кого тут дядя потерял? — чумазый парниша из беспризорных интересуется. — Любопытным могём и когти вырвать, могём и кровя пустить. Я вам просю оставить нашу хазу.

— Шмару свою ищу.

— А дядя не мусорок случаем?

Рванул Змееед тельнягу на груди — любуйся картинками. Но парнишу не убедил:

— Много вас таких. Раньше — честный урка в синих картинках, теперь — урка в синих петлицах.

— Не шути, корешок. Пасть порву.

— Так кого ищем?

— Люську-Иоланту.

— Сыроежку?

— Ее.

— И зачем?

— Корефанка моя давняя.

— Уж и не помню, когда ее видел. Дай денежку, может и вспомню.

Сунул Змееед — оживился шпаненок:

— Следуй за мной! Заходи — не бойся, выходи — не плачь.

Туда повернули, сюда. Стекло битое под ногами хрустит. В подвал спустились. Не то кочегарка, не то пекарня, не то прачечная. Все тут разгромлено, развалено, разрушено.

Заглянул Змееед в одну дверь, в другую, удостоверился, что никого рядом нет. Только отвернулся, а за его спиной затвор пистолетный лязгнул.

И грохнул выстрел.

Пуля рядом с правым ухом в кирпичную стенку врезалась, пылью с мелкими кирпичными осколочками в лицо хлестнув. Рванул Змееед голову влево, но тут же и слева вторая пуля в стенку врезалась. Змееед — носом в стенку, а повернуться не моги, предупрежден: резкое движение будет последним.

— Так ты, мусорок, толкуешь, что Люська-Иоланта корефанка твоя, а я тебя такого красивого один только раз видела на Северном вокзале, да и то на горизонте.

Тут только и дошло до Змеееда, что попался. Он ее искал, а она шла по его следу. Она поймала его именно там, где он надеялся ее найти. Как же не сообразил, что лучшая для нее маскировка — пацанчиком заделаться? Как же не узнал ее? Стриженая голова, чумазая рожа, одета босяком, но ведь мордочка все та же.

— Сейчас, мусорок, я тебя убивать буду. Держись.

— Я не в мусорах больше.

— Это на том свете доложишь.

— Постой. Не спеши. Позволь к тебе лицом развернуться.

— Зачем?

— Стрелять в затылок — подлость. Ты же не исполнитель приговоров из Лефортова.

— А сам ты людей в затылок убивал?

— Убивал.

— И тебе можно?

— У меня душа пропащая. А ты свою береги.

— У меня тоже пропащая.

— Нет! Еще нет. Когда убиваешь много, то хочется убивать еще и еще. Сколько ты в жизни убила?

— Ты третьим будешь.

— Вот и не спеши, а то желание неутолимое пробудится, без новых убийств прожить не сможешь.

— А у тебя?