Читаем Злые стволы полностью

Вот сейчас все и решится! Сейчас и узнается, ошибался прапорщик Анисимов, стуча военкоматовских работников лбами об унитаз и угоняя военкоматовские машины, или напротив — был очень даже прав.

Сени. Вторая дверь. Удар под замок. И напряженное, растерянное лицо.

Все-таки лицо! Чужое лицо!

— Стоять! Я сказал, стоять!!

Ошарашить, испугать криком, направленным в самое лицо! Парализовать волю. Чтобы он не успел прийти в себя. Не успел вытащить оружие.

— Фамилия? Я сказал — фамилия?!

— Я…

Неопытный парень. Мозгляк парень. Растерялся, не выдержал напора. Скис.

А может, его неправильно инструктировали. На наблюдение и на предупреждение, а не на бой. А он не то что предупредить — сам ни черта понять не успел. Потому что… не успел. Потому что ворота не открывали и в замочную скважину ключ не вставляли. Потому что так вошли. Сквозь ворота и сквозь двери. Без долгих предисловий.

Он хозяина с ключами ждал, а тут вдруг черт из табакерки, орущий и брызжущий слюной в самые глаза. Тут кто угодно растеряется и варежку разинет.

Но лишь на мгновение. На одно маленькое, первое мгновение. Спустя секунду он очухается и будет способен к целенаправленным действиям. Будет способен к активной обороне. Которая совершенно не в прибыток…

— Я…

И, уже не слушая дальнейших бессмысленных оправданий, коротким прямым в нос. Так, чтобы кость хрустнула и кровь брызгами во все стороны.

Этот есть. Этот уже не опасен.

А вот и второй. Уже не испуганный, уже готовый к отражению атаки. Но не готовый к нападению. Не готовый к убийству! И значит, обреченный проиграть этот короткий поединок.

Тот, кто не готов, ни мгновения не раздумывая, убить, — погибает. Это главный закон рукопашного боя. И вообще любого боя. Силен тот, кто не сомневается.

Что, первым не нападаешь? Ждешь действий противника? Ну, тогда и не нападешь. Не успеешь.

Тот, кто не бьет сразу, уже не бьет.

— Е-мое! Извини, командир! Ошибка вышла! — широко улыбнулся и развел руки в стороны прапорщик. — Мы же из одной команды.

И этой улыбкой и этими разведенными, открывающими корпус руками сбил противника с толку.

— С кем не бывает…

И тут, не умеющий бить первым, в ответ боец инстинктивно расслабился и даже попытался изобразить встречную улыбку. И тут же получил носком ботинка в пах.

Не верь улыбкам на поле боя. И протянутым для рукопожатия рукам.

Бей первым! Бей первым!! Бей первым!!!

Плохо их здесь, на периферии, учат. Вернее, никак не учат. Не дают понюхать живой крови, и потому они проигрывают. Пасуют перед настоящим, не боящимся бить и не боящимся убивать, бойцом. Таким бойцом, как прапорщик Анисимов.

Вторая комната — пусто.

Третья комната — пус…

Нет, не пусто! Не пусто!!

Ледяное дуло пистолета, быстро упертое в висок из-за закрытого занавеской выступа стены. И очень спокойный голос:

— На пол! Мордой вниз! Руки и ноги в стороны. Быстро!

Этот не шутит. Этот воюет. И значит, будет стрелять. Это всегда чувствуется, пугают или нет. Этот не пугает. Потому что умеет нажимать курок пистолета, упертого в висок живого человека.

Потому что боец. Потому что не вышел, не выскочил на звук драки. Не заорал дурным голосом — «Стоять!». Затих, дождался в укрытии, никак не выказывая своего присутствия. Там, куда дичь пришла сама. И наделась виском на дуло.

Как же ты так опростоволосился, прапорщик Анисимов? Как же ты за занавесочку не заглянул. А еще опытный спец…

— Ну!

— Спокойно, командир. Спокойненько. Уже ложусь!

Прапорщик Анисимов очень тихо и очень медленно, стараясь не совершать резких движений, встал на колени и лег на пол. Как его и просили, мордой вниз, руками и ногами в стороны.

Проиграл прапорщик Анисимов! Вчистую проиграл! Теперь они пристегнут его наручниками, засунут в машину и очень не спеша, метр за метром, обшмонают дом и подвалы. И найдут то, что он должен был охранить от посторонних взглядов любой ценой. Хоть даже ценой жизни.

— Лежать смирно! И тогда все будет хорошо, — сказал в спину голос. — Ты понял меня? Прапорщик согласно кивнул.

— Ну вот и ладно.

Зашуршала ткань. Щелкнул тумблер.

— «Фиалка», говорит «Мак». У нас осложнения. «Объект» прибыл в дом. Мы были вынуждены применить силу. Слышите меня?

— Слышим тебя. Что с «объектом»?

— «Объект» нейтрализован. Ждем дальнейших распоряжений.

— Ждите. Сейчас прибудет машина.

— Понял. Связь закончил.

Щелчок тумблера.

«Минут пять, — прикинул Анисимов. — Минут пять до машины и полного провала. До позора…»

— Не вовремя ты пришел, — сказал голос. — Так что извини. Сам напросился. Теперь ничего не изменить.

«Ничего не изменить», — эхом повторил про себя прапорщик.

Изменить действительно ничего было нельзя. Но вдело вмешался случай. Вернее, получивший в пах и наконец очухавшийся дурак боец. Хромая, он зашел в комнату и, увидев распластанного на полу врага, не удержался, подошел и пнул его в бок. И еще раз размахнулся и еще раз пнул.

Прапорщик вздрогнул, застонал и пополз под кровать.

Когда тебя бьют, ты получаешь право двигаться. Потому что больно, потому что не хочется получать носком ботинка под ребра. Когда тебя бьют, тебе позволяется гораздо больше, чем когда тебя прослеживают пистолетным дулом.