На следующий день после смерти Дилана «Белую лошадь» заполнили толпы людей, пришедших помянуть усопшего[1818]. Его отпевание 13 ноября в часовне Святого Луки тоже почтил своим присутствием, по словам Джудит Малины, «весь список местных писателей и художников». Театральный режиссер добавляла: «Было похоже на мессу в церкви, где все прихожане знают друг друга, кивают один другому, а потом останавливаются у дверей в лучах зимнего солнца, дабы перекинуться парой-тройкой любезностей»[1819]. Уже на следующей неделе, по мере того как становились известными подробности смерти Дилана, люди начали анализировать собственное поведение. Многие вдруг задумались над тем, сколько пьют они сами. И какое-то время чуть ли не каждый художник, поднимая бокал, размышлял: «А сколько я уже выпил? Который это бокал?» Писатель Джеймс Эйджи, например, заявил, что разработал четкий план по ограничению потребления алкоголя. Он свел количество напитков к пяти в день[1820]. Что-то, безусловно, нужно было делать – люди рисковали убить себя алкоголем! Однако до Файерплейс-роуд на Лонг-Айленде это веяние, судя по всему, так и не дошло. За два дня до Рождества Джексона Поллока нашли лежащим на тротуаре возле полицейского участка Ист-Хэмптона[1821]. Он не был мертв, но всеми силами к этому стремился.

Глава 40. Перемены в искусстве

«Вот же черт, вот и мой вечер настал!» – в ужасе подумала Грейс, открыв дверь мастерской и увидев на пороге улыбающегося от уха до уха Ларри Риверса с гарденией в руке. Друг приехал за ней, чтобы отвезти в театр на балет. «У Ларри была теория, согласно которой все люди должны спать со всеми, кого знают», – объяснила Хартиган. Цветок служил сигналом того, что, по его мнению, настало время перевести дружбу с Грейс на другой уровень. У женщины эта перспектива вызывала только содрогание. «У него была такая раздолбанная машина. По дороге он спросил, не возражаю ли я, если он выкурит косячок. Я сказала, что не против. Он припарковал машину, выкурил немного марихуаны и погрузился в крепкий сон. Я потихоньку вылезла из автомобиля и на такси вернулась домой. Гардении мне так и не досталось. Я упустила свой шанс». Даже годы спустя, со смехом рассказывая о том случае, Грейс не скрывала явного облегчения по поводу того, что между ними тогда ничего не произошло[1823].

Впрочем, не слишком удачную попытку соблазнения Грейс со стороны Ларри в тот момент можно было расценивать как знак его уважения к ней как к товарищу по кисти. Осенью 1953 г. Риверс находился на пике успеха. Он только что написал свой первый шедевр – полотно почти 2×3 м, которое, по его словам, дало рождение «самой идее Ларри Риверса»[1824]. Он назвал картину «Вашингтон переправляется через Делавэр» и описывал ее то как «бомбу», сброшенную «эстетическим анархистом» в знак протеста против традиции необъективного абстракционизма и «банального патриотизма образца государственной школы», то как дань великому роману Л. Н. Толстого «Война и мир», которым он в то время зачитывался[1825]. А еще это была картина, которую Ларри давно ждал и долго вынашивал. Она стала наглядным воплощением всего, что оказало на него влияние. Кроме того, ею художник словно возвращал долг восхитившим его музыке и литературе. В этом полотне Ларри смог смело использовать свои мощные навыки рисовальщика без того, чтобы его заподозрили в излишней академичности. Потрясающая, забавная, крайне неоднозначная с эстетической точки зрения, с элементами реализма и абстракции, картина, казалось, больше всех удивила самого Ларри. «Если бы ты знала, какие чувства бушуют внутри меня, когда я пишу, ты бы решила, что я просто счастливый урод», – делился он с Грейс в процессе работы над этим полотном[1826].