Читаем Женщины Девятой улицы. Том 2 полностью

Но, как оказалось, на самом деле впереди его ждала армия. Кеннета призвали и отправили стрелком на Филиппины. Его служба была полным кошмаром. На одном из первых маршей через зловонные джунгли он упал и потерял очки, без которых практически ничего не видел. «Хуже меня в отряде был только хилый капрал из Оклахомы. “Давай, Петух! – Они произносили мою фамилию Кох как Cock[1264]. – Тащи отсюда свою чертову задницу… а иначе конец тебе”». Каким-то чудом пережив эти испытания, Кох после марша обратился к командиру роты и объяснил, что без очков он совершенно бесполезен. Юноша спросил, нельзя ли ему не ходить на боевые задания, пока он не получит новые очки. Однако просьбу Кеннета отклонили. Его отправили на поле боя с винтовкой, из которой он никак не мог стрелять по врагам, ибо совершенно их не видел. Позднее в заявлении о приеме в Гарвардский университет он в числе своих интересов перечислил «литераторство», «мир», «философию» и «психиатрию»[1265]. Но больше всего на свете ему хотелось забыть о пережитом на Филиппинах.

Джон Эшбери, худощавый и аристократичный, с удивительно чистой кожей, был самым молодым в группе поэтов. Он единственный среди них не служил в армии. Ларри Риверс отмечал ораторский дар Эшбери: он говорил одновременно уморительно и восхитительно[1266]. Джон вырос на фруктовой ферме своего отца на озере Онтарио. Так же как Джоан, он всю жизнь вспоминал звук снега, когда тишина, словно пушистое покрывало, окутывала окружающий пейзаж и всех, кто в нем был. Убежищем Джона в детстве была библиотека в доме деда по материнской линии, у которого мальчик какое-то время жил. Дедушка познакомил его с литературой, а также вложил в его голову спасительную идею, что Джон может стать в жизни кем только захочет[1267]. Первым увлечением мальчика была живопись, но в школьные годы он все больше погружался в поэзию и постепенно влюблялся в нее. В 1945 г. у семнадцатилетнего Эшбери вышло два стихотворения в журнале «Поэзия», который издавала мать Джоан. В том же номере были напечатаны стихи молодого солдата по имени Кеннет Кох[1268]. Однако два начинающих поэта с таким разным прошлым познакомятся лично, уже будучи студентами Гарвардского университета, где Эшбери учился на курс младше Коха. Эта дружба продолжилась, когда оба переехали в Нью-Йорк и поступили в аспирантуру Колумбийского университета. Друзья ненароком стали ядром новой поэтической школы.

Изначально поэты Нью-Йоркской школы познакомились с сообществом местных художников благодаря Джейн Фрейлихер. «Я жила тогда в таком доме, ну, который нельзя прямо назвать бараком, но который находился… на Третьей авеню, с четырьмя этажами без лифта», – вспоминала Джейн о первой встрече с Кохом. Он жил в том же доме, и у них с Джейн была одна кухня. «И мы с ним очень подружились. Это, признаться, было довольно странным, учитывая, что Кеннет… любил надевать маску льва и, сидя на подоконнике, пугать пассажиров поездов метро, проезжавших по надземной эстакаде на Третьей авеню»[1269]. Вскоре Кох пристрастился к посещению художественных галерей с Джейн и Ларри. Там он познакомился с Нелл Блейн. И стал завсегдатаем «Кедрового бара»[1270]. Джон Эшбери, приехавший в город позднее и остановившийся у Кеннета, тоже стал частью этого круга[1271]. Это был мир слов и картин. К нему были применимы слова великого Леонардо да Винчи о том, что «живопись – это поэзия, которую видят, а поэзия – это живопись, которую слышат»[1272]. А вскоре в этот мир вписался Фрэнк О’Хара, причем так, словно он там и родился.

В декабре 1950 г. в меблированной комнате Джона на Западной 12-й улице проходила вечеринка. Собрались литераторы, с которыми хозяин познакомился на разных работах, и несколько художников, ставших недавно его друзьями. Дресс-код был консервативным, а разговоры – заумными, вдобавок играла классическая музыка[1273]. Двадцатичетырехлетний Фрэнк недавно приехал в Нью-Йорк из Мичигана; в аспирантуре были каникулы. Он появился в дверях с обычным для него видом человека, испытывавшего большие надежды. О’Хара был одет в свою униформу: шетландский свитер без рубашки, армейские брюки и теннисные туфли[1274]. Его появление возымело эффект разорвавшейся бомбы. «По сравнению с ним все остальные казались какими-то запуганными и смущенными или, наоборот, страдающими манией величия», – вспоминал Кох[1275]. А Джимми Шайлер сказал: