- Я не стану осуждать его, Энжи. Правда.

Но что-то во мне беспокоит ее, я ее не убедила.

Иногда, работая в вольере для кур, я вижу других немцев в саду Ле Винерс. Забор там низкий, и мы можем видеть друг друга. Кажется, белокурый и розовощекий Ганс Шмидт - садовник, хотя все, что он делает, стрижет траву и время от времени подрезает ветки.

Когда он работает в саду, к нему приходит Альфонс, и Ганс начинает с ним возиться: он встает на колени и чешет ему между ушей, отчего кот мурчит и изгибается от удовольствия.

Иногда в теплые дни на лужайке сидит Макс Рихтер с книгой в руках. Он заставляет меня чувствовать себя неуютно, несмотря на всю его доброту во время болезни Милли. Он наблюдательный. Я знаю, что он ничего не пропускает.

Когда он видит в саду Милли, он машет ей рукой. Однажды, когда она прыгает через скакалку, а я кормлю кур, он зовет ее.

- Милли, смотри, что я тебе покажу.

Она идет к нему. Он протягивает к ней руки над калиткой. Его ладони неплотно сложены вместе, и я вижу, как между его пальцев трепещут крылышки бабочки.

- Какое красивое создание, - говорит он.

- Она называется бабочка, - отвечает она несколько свысока.

- А есть у этой бабочки специальное название? - спрашивает он.

Он немного разводит ладони, чтобы Милли могла рассмотреть. Милли заглядывает между его пальцами. Солнце сверкает на его ботинках и на пистолете, висящем на ремне.

- Это репейница, - говорит ему Милли. - Они прилетают из самой Африки. Мне мамочка рассказывала.

- Забавное название.

- Я как-то видела медведицу. У них на крыльях полоски, как у тигра.

- На вашем острове красивые бабочки.

Милли слегка хмурится, глядя на его ладони.

- Вам надо быть аккуратным, чтобы не навредить ей, - говорит она.

- Да, я буду аккуратным.

- А там, откуда вы приехали, есть бабочки? - спрашивает Милли.

Он улыбается:

- Да, у нас есть бабочки.

Они еще минуту смотрят на бабочку, склонив свои темные головы. Волосы мужчины коротко подстрижены, у Милли волосы длинные и растрепанные и падают ей на лицо. Солнце освещает их обоих.

Я наблюдаю за ними и думаю обо всех людях, погибших в Лондоне, о душераздирающей скорби, о разбитых невинных жизнях, и никак не могу совместить это в своем сознании, не могу понять.

- Думаю, вам следует отпустить бабочку, - весьма укоризненно говорит Милли. - Им не нравится быть пойманными вот так. Дикие создания не любят быть пойманными.

- Да, конечно, ты права, - отвечает он. - Но я был осторожен, чтобы не повредить ее.

Он раскрывает ладони. Бабочка лениво порхает прочь. Милли возвращается к своей скакалке.

Позже я слышу разговор дочек.

- Я тебя видела, - говорит Бланш. - Видела, как ты разговаривала с тем немцем из соседнего дома.

- У него была бабочка. Он мне показал, - отвечает Милли.

- Бабушка станет тебя ругать, если увидит, что ты разговариваешь с немцами.

Милли пожимает плечами.

- Бабушка нас не видела, - просто говорит она. - И кроме того, он не немец, он Макс. 

Глава 43

 Июнь. Однажды ночью, когда Гюнтер приходит ко мне, я понимаю: что-то изменилось. Должно быть, он много выпил. Его глаза слишком ярко блестят, его руки слишком неловки, от кожи исходит запах алкоголя. И есть в его лице что-то такое: изнуренное, побежденное.

Обычно мы сразу идем наверх. Но в коридоре он притягивает меня к себе, забыв, где мы находимся. Его поцелуй настойчив, словно он хочет спрятаться во мне, у него вкус спиртного. Кожа прохладная и влажная на ощупь. Я отчаянно пытаюсь завести его в свою комнату, тяну его к лестнице, беспокоясь о том, что он может споткнуться и разбудить Бланш или Милли.

Оказавшись в комнате, я запираю дверь и испуганно поворачиваюсь к нему.

- Что? Что произошло?

Моя первая мысль о Германе, его сыне. Я холодею от страха: что-то случилось с Германом.

Гюнтер отвечает не сразу. Он снимает китель, затем ремень. Садится на мою кровать, снимает ботинки. Его движения тяжелые и медленные, лоб прорезает глубокая морщина.

- Фюрер объявил войну России, - говорит он.

В его голосе слышна многозначительность, как будто он ожидает, что я тут же пойму множество вещей, следующих из этой фразы. Но я не понимаю значения этой новости ни для войны, ни для него или для меня.

Он проводит рукой по лицу, неуверенно, словно ему незнакомы собственные черты. Потом поднимает на меня глаза, полные неестественного блеска.

- Мы надеялись, что скоро все закончится. - Его речь немного неразборчива. - Но что теперь? Не знаю... Макс говорит, что теперь мы проиграем войну.

- Макс говорит что?

Я потрясена.

- Макс говорит все, что захочет. Макс ни в кого не верит. Макс никогда не верил, что те, кто стоит у власти, понимают, что делают.

- Но почему? Почему это значит, что Германия проиграет войну? - спрашиваю я.

- Война в Европе идет хорошо для нас, - говорит он. Словно не осознает, какая пропасть образуется между нами при этих словах. - Открывать второй фронт на востоке - безумие. А Россия... - Он качает головой, как будто у него нет слов, которые могут выразить, что он имеет в виду. - Россия победила много армий.

- Ох, - говорю я.