Все, что мне удается уловить, так это слова «полиция», «бэби» и, наконец, «утро». Эстелла вешает трубку.

Она гасит свет в холле и поднимается на второй этаж, чтобы закончить в не остывшей еще постели беспокойную ночь. Счастливица!

Я выжидаю какое-то время, потом, полагая, что она не может меня услышать, выхожу из своего укрытия.

Здоровило и его Запасное колесо, должно быть, начали уже стареть в моей тачке-призраке. Пора к ним возвращаться.

Я бесшумно открываю дверь. Когда я перехожу на «ты» с замками, вы можете заказывать соло на скрипке Брамса и слушать его, не боясь, что вам помешают.

Я вновь окунаюсь в чудесную туманную ночь, переливающуюся всеми цветами радуги, выбивающую вас из колеи и уносящую в неземные просторы.

Самое трудное – это вновь преодолеть ограду, что мне удается с помощью той же ветки дуба.

Приземлившись рядом с машиной, я вижу, как из-за опущенных стекол струится дым. Толстяк и его адъютант курят, чтобы разогнать сон.

– Где ты был? – осведомляется Берю.

– Производил незаметный обыск. Толстяк поворачивается к Альфреду.

– Что я тебе говорил? Я знаю привычки моего Сан-Антонио.

Он тихо спрашивает:

– Есть что-нибудь новое?

– Ни хрена!

– А вот у меня есть.

И он протягивает мне роговую расческу с одним сломанным зубком.

– Слушай, идя по аллее с девчонкой, я наступил вот на это, и я его поднял.

– Что это такое?

– Расческа моей Берты.

Я рассматриваю предмет. Он изначально состоял из трех зубков. В верхней его части имеется маленькая звездочка из бриллиантовой крошки.

– Ты в этом уверен?

– Еще как!

– Я тоже, – поспешно добавляет Альфред, – представьте, эта расческа из моего заведения.

– Во всяком случае, если ваша Толстуха сюда и приезжала, то ее здесь больше нет, – уверяю я. Берю начинает плакать.

– Может, ее уже убили и закопали в парке, – задыхается он от слез. – Ты не считаешь, что нам следовало бы сделать раскопки?

– Сейчас не время...

Я бросаю последний взгляд на расческу.

– Это слишком слабая улика. Таких расчесок, должно быть, имеется немало...

– С такой звездочкой! – протестует Альфред. – Это бы меня удивило, потому что у вас в руках эксклюзивная модель фирмы «Шиньон-Броссар». Я единственный обладатель такой расчески в нашем квартале.

Я вздыхаю. Меня покачивает: я до смерти устал и отдал бы что угодно, чтобы получить возможность поспать несколько часов.

– Послушайте, мои добрые господа, – проникновенно говорю я. – Давайте посмотрим реальности в глаза. Если Берта погребена, мы уже ничего не сможем для нее сделать, а вот завтрашний день еще не умер...

Сомнительная философия, согласен, но семена ее фатализма прорастают в страдающих сердцах моих одуревших от горя друзей.

– Отправимся подрьгхнуть пару часов у меня, – предлагаю я. – А там посмотрим. Ничего путного не сделаешь, когда валишься с ног.

Глава четырнадцатая

Я просыпаюсь, разбуженный троекратным звоном моих часов, с языком, так плотно прилипшим к небу, что понадобилось бы зубило, чтобы их разъединить.

Тем временем моя Фелиция, уже в полной боевой готовности, входит с подносом в руках. Она поставила на него все, что необходимо мужчине, легшему спать в пять часов утра, чтобы проснуться в семь, то есть чашку крепкого кофе и коктейль собственного приготовления. Этот коктейль состоит из: полстакана теплой воды, лимонного сока и полстоловой ложки питьевой соды.

Вы проглатываете его залпом, затем выпиваете чашку кофе и ждете десять минут... Вас охватывает непередаваемое блаженство, равно как и кипучая потребность деятельности.

– Ты уверен, что тебе так уж необходимо уходить? – вздыхает мама.

– Увы, – ворчу я. – Между нами говоря, я очень обеспокоен исчезновением матушки Берю. Эта бедная женщина-вамп попала в такое опасное осиное гнездо...

– В самом деле!

– А ты разбудила ее товарищей по постели?

– У меня на это не хватает мужества, – вздыхает Фелиция.

Она поднимает палец, чтобы призвать меня к тишине: «Послушай!»

Мне нет необходимости напрягать слух.

– Это что, по радио передают запись 24-часовой автогонки в Ле Мане?

– О нет, – вздыхает моя дорогая мама. – Я бы просто поостереглась его включать.

– В общем, ты права, – говорю я. – Пусть выспятся. Раз уж они так заснули, они будут дрыхнуть до полудня

Я вскакиваю с постели и принимаю очень холодный душ. Это окончательно восстанавливает мои силы. Я натираюсь лосьоном фирмы «Балансьяга» и, поскольку мужчина должен защищать себя от непогоды и от женской похоти, надеваю спортивный костюм из английского твида, доставленный из Швеции голландским кораблем.

– Ты вернешься к обеду? – с надеждой спрашивает Фелиция.

– Не осмеливаюсь тебе обещать, мама, но я тебе звякну. Она провожает меня до самой машины по саду, усеянному капустными кочерыжками и розами в разгар стриптиза.

– Ты не знаешь, любят ли твои друзья соленую свиную грудинку? Я хотела приготовить ее к обеду.

– Они без ума от нее. Особенно Толстяк. Приготовь побольше. Он будет тебе клясться, что у него птичий аппетит, забыв упомянуть о том, что речь идет о хищной птице.