– Ты позволишь? – мурлычет он. – Меня мучают мозоли.

– Однако это не лучший пример, который ты им подаешь, чтобы побудить их к...

– Оставь свои шутки, Тонио... Я полностью выпотрошен всей этой историей...

Он умолкает, приятно взволнованный появлением слегка запотевшей бутылки, которую приносит Фелиция.

– Ты можешь начать свое объяснение, когда захочешь, если не предпочтешь изложить его в письменной форме.

– Когда мы с тобой расстались сразу после полудня, не знаю, заметил ли ты, но Берта была в гневе!

– Да, это было так же заметно, как твой красный нос на том, что тебе служит лицом

– Поскольку у нее не был приготовлен обед и так как она не хотела заниматься стряпней в это время, мы пошли в ресторан, – знаешь, этот, «Ля жуа», на соседней с нашей улице... Там фирменное блюдо-петух в вине...

Его лицо озаряется желудочными воспоминаниями, и он вздыхает

– Его готовят с маленькими луковицами, кусочками сала и гренками, натертыми чесноком Чеснок – это самое главное в этом блюде Большинство поваров его не кладут – вроде бы он убивает вкус лука...

Мне просто смешно... (И в самом деде, он издает такой звук, который бы вы расслышали, находясь у себя дома, если бы поднапрягли свой слух.) Мне смешно, потому что чеснок – это как бы жена лука...

– Нет! – перебиваю я. – Он не может быть женой: у него лесбиянские наклонности34.

Этот убогий каламбур возвращает его к реальности.

– Ладно, оставим это, – говорит он нехотя.

– Вот именно, оставим живописание меню, у мамы имеется поваренная книга с предисловием Курнонского35.

– Так вот, мы сидим в ресторане. И тут за десертом Берта поднимает скандал...

– Из-за чего? Что, в сливки подмешали горчицу?

– Нет, но в ее башку вернулись утренние события. Она стала мне говорить, что ты и я – две бездари, и просто трудно представить, что в наше время на несколько дней похищают порядочных женщин, а мерзавцы полицейские палец о палец не ударят для того, чтобы отыскать этих негодяев.

Он умолкает.

– Вот так. Переведи дух, Толстяк, а то из тебя выйдет плохой стеклодув.

– Вечно ты смеешься, даже в серьезных случаях!

Я наполняю фужеры, и мы принимаемся за их содержимое.

– За здоровье Берты! – говорю я.

Парикмахер хнычет в свое шампанское энного года выдержки.

Толстяк проглатывает свой бокал, как какой-нибудь стаканчик «Мюскаде» за стойкой.

– Она была так взбешена, что ушла, – говорит он. – Она все больше сатанела во время разговора, ты же ее знаешь. И вдруг – бах! – встает и сматывается, прежде чем я успел заплатить. Сказать тебе, она даже не стала доедать клубнику со сливками!.. Мне пришлось самому съесть ее порцию.

– И что дальше?

– Поначалу я не слишком обеспокоился. Я подумал, что она пошла поплакаться в жилетку моего присутствующего здесь друга Альфреда...

Альфред подхватывает: «И я ее не видел!»

– Представляешь? – причитает Берюрье. – Он ее не видел! Я целый день шатаюсь по нашему кварталу, заходя то к Полю, то к Пьеру. Под вечер возвращаюсь домой – никого! Я жду. Опять никого! В десять часов я выхожу из себя и иду будить моего присутствующего здесь друга Альфреда...

– А я ее так и не видел! – подтверждает массажист волосяного покрова черепов.

– Ты слышишь? – плачущим голосом спрашивает Здоровило. – Он ее не видел... Мы ходили от его дома к моему до полуночи. Нет Берты!

– Забрали б ее черти!..

Это уже говорю я. Говорю не ради рифмы – она была бы неудачной, – а потому что меня неожиданно охватывает беспокойство. Настоящее беспокойство...

– Ма, – говорю я, – у нас в аптечке должен быть «Макситон». Налей-ка нам всем троим по хорошей дозе. Похоже, нам придется не спать всю ночь!

Лицо моей славной Фелиции сереет от волнения. Через стол я кладу свою руку поверх ее руки.

– Не беспокойся! Я отосплюсь завтра... Ты же знаешь, как я люблю спать днем, пока ты убираешь в доме. Сквозь сон я чувствую, как ты ходишь по комнатам... Как бы ты ни старалась, мама, ходить на цыпочках и приподнимать двери за щеколды, чтобы они не скрипели, я все равно слышу тебя, и от этого мой сон становится еще слаще.

Глава тринадцатая

– Куда мы так несемся? – причитает доблестный Берю, подтверждая высказывание, согласно которому человек будто бы есть мыслящий тростник. С тростником у Берю абсолютно нет ничего общего; он скорее тянет на гигантский баобаб, но думает он много, особенно о жратве.

– Мы возвращаемся в Мэзон-Лаффит, – отрывисто отвечаю я с тем чувством лаконизма, которое побудило Министерство почт и телеграфа сделать мне однажды лестные предложения.

– Опять!.. – мямлит Толстяк.

– Что ты хочешь, Жиртрест, лично я еду туда в четвертый раз. Если меня выгонят из полиции, у меня останется шанс устроиться в Управление городского транспорта, чтобы обеспечивать автобусное сообщение на этом направлении в дни скачек.

– А зачем ты туда возвращаешься?