Читаем Жар-книга полностью

Человек-примечание. Степанова ушла от мужа и поселилась в квартире своей подруги, актрисы Елены Елиной, Елочки. А пьесу о том, как смирный безработный Семен Подсекальников решил застрелиться, потому что при советской власти никому жизни нет, – даже тишайшему обывателю, – не поставил ни Станиславский, ни Мейерхольд. Она была запрещена. Пьеса «пустовата и вредна» – так отчеканил товарищ Сталин.

Он (читает из пьесы). «Помните, что интеллигенция соль нации, и если ее не станет, вам нечем будет посолить кашу, которую вы заварили». Ялта, «Ореанда», Ангелине Осиповне Степановой. Я очень люблю Твои письма. Ты умеешь делать их похожими на себя, и поэтому кажется, что Ты приезжаешь сама, запечатанная в конверте… Два дня назад Бубнов прислал Мейерхольду бумагу о запрещении работы над «Самоубийцей». В театре паника… Для меня это катастрофа не авторская, а человеческая.

Москва, квартира Елены Елиной.

Она. Неужели Луначарский ничего не может сделать? Что он сказал?

Он. Сказал хорошие слова. Не чиновничьи. Ну и что? И Горький читал, и кто только не читал. Все хвалят – а пьеса лежит мертвая. Я начинаю думать, что дело совсем не в Главреперткоме. Запрет идет сверху.

Она. Господи, как это глупо – можно подумать, в стране избыток талантливых пьес. Ведь абсолютно нечего играть! Мы заездили уже всю классику, взялись за мелодрамы прошлого века, скоро, наверное, Сумароков пойдет в ход.

Он. Я им не нравлюсь. Им нужны болваны с пафосом. Как будто при социализме люди не будут болеть, стареть, умирать, стреляться, есть колбасу, спать с женщинами! Тупицы. Прости, я надоел тебе своими жалобами на неудачную жизнь, прости, Пинчик…

Она. Ты можешь жаловаться мне каждый день, только не запивай, ладно?

Он. Ты же знаешь, водка меня не берет. Я никогда не пьянею. Ты видела меня пьяным?

Она. Не видела и надеюсь не увижу. Противна эта распущенность в людях…

Он. Строгая моя барышня. А ведь кроме как пить и писать халтурные сценарии для дикого советского кино, мне здесь делать нечего. Меня уничтожают, Лина. Меня тупо и хладнокровно уничтожают.

Она. Надо что-то делать. Я постараюсь. Они ходят к нам в театр…

Он. Они отказали Станиславскому. (Напевает.) «Там жизнь не дорога, опасна там любовь…» Ну ладно. Пока меня еще терпят в мюзик-холле, в оперетте и в цирке, жить можно. Буду профессиональный писатель шуток для уток. Я тут по заказу вахтанговцев стал Шекспиром – сочинил для их «Гамлета» сцену могильщиков. Вот, представь: первый шут-могильщик сидит и смотрит в небо, а второй его и спрашивает: Ты чего сидишь? О чем это ты думаешь? Отчего ты не роешь? Первый отвечает: Рыть или не рыть – вот в чем вопрос. Второй: Какой же это вопрос? Раз начальство приказало рыть, значит, ты и будешь рыть. Первый говорит: Разве я отказываюсь рыть? Рыть я буду. Я хочу только сначала немного посомневаться. Кто мне может запретить сомневаться? Второй: Начальство может. Первый: Запретить? Второй: Запретить. Первый: Сомневаться? Второй: Сомневаться. Первый: Сомневаюсь… Смешно, нет? Я что-то перестал понимать, что смешно, что не смешно. Рыть или не рыть – смешно?

Это имеется в виду – могилу.

Она. Смешно.

Человек-примечание. Николай Эрдман был арестован летом, в Гаграх, на съемках фильма «Веселые ребята», где он был одним из сценаристов. Арестовали также его соавтора Владимира Масса. Есть легенда или быль о том, что причиной ареста стала басня Эрдмана и Масса, которую прочел на банкете в Кремле, в присутствии Сталина, расшалившийся Василий Качалов. Но какую именно басню прочел Качалов, точно не знает никто. Может быть, эту. (Читает вальяжным голосом Качалова.)

А может быть, Качалов прочел вот это:

Но чаще всего цитируют другую басню, якобы погубившую Эрдмана и Масса: