В отличие от работы, которая зверем накидывается на вас, как законная жена, работенку, девушку легкого поведения, надо еще поискать. Надо знать места, где она водится – а в большом культурном городе таких мест немало. Чтобы стать подлинной и чудесной, той самой непыльной не-бей-лежачего работенкой, работа должна включать в себя четыре обязательных элемента:

1) ненормированный (в сторону уменьшения) рабочий день;

2) крайняя простота трудовых обязанностей;

3) отсутствие трудового коллектива;

4) ну и все ж таки зарплата.

Вы сядете думать и будете думать сто лет, но вряд ли догадаетесь, куда вывело меня благодетельное Провидение, ибо я нашла такую работенку.

Я вступила в должность лаборанта-обеспыливателя в лаборатории микрофотокопирования и реставрации при Государственном историческом архиве. (До недавнего времени Архив располагался в здании Сената и Синода на Сенатской площади – теперь там лютует Конституционный суд РФ.) Я и представить себе не могла размеров блаженства. Истинные контуры этой синекуры выяснялись только на месте.

Лаборант-обеспыливатель, вооруженный казенной марлей, тряпкой и ведром, действительно направлялся в готические недра Архива в девять утра. Но контроля за уходом лаборанта-обеспыливателя не было и быть его не могло: дело в том, что не было самой возможности обнаружить обеспыливателя в Архиве и отследить его действия. Начальница обеспыливателей задавала общее задание примерно на месяц: двадцать коробок в день, сектор такой-то. В конце месяца она приходила в район сектора, долго аукала бригаду обеспыливателей, наугад доставала документы из коробки и пальцем проверяла наличие пыли. Если пыли не было, нас посылали в следующий сектор. Если пыль была, нас ругали и посылали в следующий сектор. Критику мы воспринимали спокойно, потому что жизнь в Архиве исключительно благотворно влияла на психику.

Судите сами: мы (три девочки, не поступившие в различные учебные заведения и одна многодетная мать) приходили, как положено, в девять утра. Надев халаты, шли вглубь Архива и тихо ложились спать между стеллажами. Такой сладкой, глубокой и блаженной тишины, как в Архиве, я потом не встречала нигде… Выспавшись, мы шли есть сосиски в маленькое кафе на Галерной улице, прихватив свою горчицу, которой там почему-то никогда не было. После сосисок мы шли курить и болтать в курилку на первом этаже. Потом мы отправлялись к фронту работ (если удавалось вспомнить, куда нас направляли собственно) и некоторое время обеспыливали драгоценные исторические документы. Двадцать коробок – это, конечно, была утопия, особенно для меня, потому что я их еще и читала, однако что-то мы честно обеспыливали, получая зарплату в семьдесят рублей (плюс премия, плюс дикое количество чудесной советской марли и хозяйственное мыло). Заветные стены Архива наша бригада покидала примерно в два часа дня…

Что такое семьдесят советских рублей? Я поясню: если проезд в метро стоил пять копеек, а теперь двадцать два рубля в Питере и двадцать восемь в Москве, то советский рубль – это примерно пятьсот нынешних рублей. Стало быть, зарплата лаборанта-обеспыливателя составляла тридцать пять тысяч новыми. Да вы еще забыли про марлю! Из этой марли девочки шили себе блузы на лето. Мы были счастливы, и в наши честные пионерские головы не приходила коварная мыслишка стырить какой-нибудь бесценный документ, что не представляло вообще никакой проблемы – нас никто не обыскивал и наличие документов в коробках не проверял…

Во была работенка! Прекрасная и опасная. Опасная тем, что она затягивала в свои пленительные ритмы до потери воли к действию. Какие-то умственные мышцы атрофировались. Жизнь лениво ползла по удобным рельсам: сон-сосиски-курилка-коробки-домой-свобода-сон… надо было сделать усилие и вырваться из сладостного плена.

2010

Кресло Мольера свободно

Франция, Париж. Здесь, в старинном театре «Комеди Франсез», в галерее, за стеклом, стоит кресло Мольера.

В этом кресле он сидел почти четыре столетия назад, играя в своей комедии «Мнимый больной», в нем же, как говорят, и скончался – прямо на сцене.

Кресло широкое, солидное, было когда-то обито чем-то, но сильно облезло, настоящая руина. А вот пришло в голову легкомысленным, как считается, французам, сохранить его и оберечь. Несмотря на то, что за четыреста протекших лет у этой нации явно были и другие хлопоты – вроде Революции и воинственных имперских галлюцинаций или позорной сдачи страны ненавистным фашистам. Креслице свободно могло бы затеряться в перипетиях национальной судьбы. Ан нет.