Читаем Земное тепло полностью

Шли дни за днями. Манорага жил в тайге смирно, гнёзд не зорил [Зорить — разорять, разрушать], деревьев не ломал. Когда пройдёт мимо чума Нёр Ойки, постоит в стороне, прорычит жалобно и опять к своему логову отправится.

А люди замечать стали, что Нёр Ойка вдруг хмурым стал, лицо почернело, улыбка потерялась, да и ростом совсем маленький стал, будто весь в комочек свернулся. Бежит по земле, как клубочек катится, а след после себя ещё краше оставлять стал.

И вдруг не стал старик выходить из чума. Ходит, ходит около его чума Топырко, а следа увидеть не может. Подошёл поближе, видит: вокруг трава растёт высокая, цветы тундровые облепили стены чума, все тропки белым мхом выстланы. Стоит Топырко в стороне, дивится: вокруг осень, а около чума Нёр Ойки цветы цветут, а из чума всё дым идёт. Стоит он поодаль и слышит: кто-то кряхтит в стороне. «Манорага!» — подумал охотник, прижался к земле, за рукоятку ножа схватился. Видит: Манорага встал на задние ноги, вытянул косматую шею, смотрит на чум Нёр Ойки и скулит жалобно, зубы скалит. Глаза огонь мечут.

— Как этот огонь погасить? — слышит Топырко слова Манораги. — При этом огне не взять мне богатства Нёр Ойки.

И давай он от злости реветь, шерсть на себе рвать, а сам всё мечется, всё хочет к чуму пробежать, да только поставит лапы свои косматые на мшистые тропки, а из-под них искры огненные выскакивают. Отскочит в сторону Манорага, затрясёт лапами и начнёт мох драть да в сторону чума бросать. Дурил так целую ночь.

Как только стало всходить солнце, устал Манорага, упал под дерево, полежал и, пошатываясь, пошёл к своей берлоге.

Тут Топырко вскочил, и ноги сами понесли его к чуму старика. Разостлался под ногами мох, пригнулась трава.

Приоткрыл Топырко шкуру чума и видит: бьёт из земли пламя, лижет языками стены горы, в земле спрятанной, и блестят эти камни, от огня светятся, переливаются, а Нёр Ойка сидит у огня и в руках камень держит. А камень тот будто изо льда сделанный.

— Проходи, проходи, Топырко! — говорит Нёр Ойка, не оборачиваясь. — Давно тебя жду. Посиди со мной, посмотри камни мои, которые я всю жизнь любил собирать, а теперь пришло время их людям отдать.

Стоит Топырко, глаз от камней отвести не может.

— И это земное тепло тоже людям отдать надо! — говорит старик. — Час пришёл такой! — Сказал и будто забыл про слова свои. Вскочил проворно и стал угощать охотника запашистым чаем и всякими кореньями таёжными.

— Ешь, ешь, Топырко! — говорил Нёр Ойка. — От этих кореньев годы убавляются. Сколько кореньев съешь, на столько лет и помолодеешь. А мне они уже теперь впрок не идут. Шибко много я на земле прожил. Вот приходи завтра, и я научу тебя, что делать, куда и кому все эти богатства отдать. Сегодня бы сказал, да устал шибко, сил нет. Манорага всю ночь около чума ходил, спать не давал. Ты смотри за ним, Топырко, неспроста он сюда пришёл! Лесной зверь не будет мастерить берлогу рядом с жильём человека. — И Нёр Ойка прилёг на белую мягкую оленью шкуру около огня и уснул.

Вышел Топырко из чума совсем молодой и счастливый от мысли, что Нёр Ойка собрался своё тепло и все камни людям отдать. Идёт, торопится. И вдруг у реки опять услышал храп Манораги.

«А что, если он пошёл тепло взять у Нёр Ойки?» — подумал Топырко и встал во весь рост перед Манорагой. Видно, коренья старика придали ему силы и храбрости.

— Убирайся отсюда! — закричал охотник. — Зачем пришёл в наши края? Зачем не даёшь спать старому Нёр Ойке?

Взревел Манорага, вскочил на задние лапы, наострил когти, да увидел, как Топырко вытащил охотничий нож, побежал прочь.

В это время снег повалил. Залетали в небе снежинки белым оводом, стали падать на стылую землю и прилипли к ней насовсем.

Рад Топырко, что не испугался зверя страшного, идёт, песни поёт. Видит, по реке шуга пошла, на снегу звери свои следы оставляют. И не заметил он, как к чуму Нёр Ойки обратно пришёл. Смотрит, а на снегу совсем незнакомый след. Остановился Топырко, обошёл его вокруг, видит — птица ходила. Только незнакомая птица, не зимняя — след на снегу лапастый. Может быть, гуся, может быть, утки. «Как это так, — думает он. — Эти птицы давно улетели. Как тут может их след оказаться?»

Пошёл по следу, а он прямо к чуму Нёр Ойки идёт. Взволновался Топырко, наострил стрелу, натянул лук. «Всё равно, — думает, — изловлю птицу непутёвую!»

Видит — Манорага крадучись по земле ползёт, да вдруг как вскочит, как подбежит к столетнему кедру, как ударится головой о его могучий ствол — шум да треск раздался по тайге. Труха, кора да иголки посыпались с дерева, и гром раздался!

Отскочил в сторону Топырко и видит: вместо Манораги гусь стоит огромный, лапы красные, на голове вместо перьев шерсть торчит. Встал гусь на тропу и прямо к чуму Нёр Ойки побежал. Тут не оплошал охотник, побежал за гусем и закричал что было силы:

— Нёр Ойка! Нёр Ойка! Гаси огонь! Гаси огонь!