Читаем Зеленые мили полностью

Озарение было внезапным и будничным. И приехал Грин. В тот вечер мы много смеялись. Печалиться больше было не о чем. Все свои решения я приняла и чувствовала себя так, словно выздоровела после тяжелой болезни. Словно начала прикладывать к своей жизни искусство кинцуги. Древняя восточная методика не склеивать разбитое, но заливать золотом, делает треснувшее еще прекраснее. С людьми та же история. Трещины в сердце заливаются чистым золотом сами собой — если не сопротивляться и не доводить до конечного разлома, когда уже ничего не починить.

Клеить разбитое — нет. Но искусно превращать рябь времени и боли в сияющую золотом гладь способны только полностью сдавшиеся течению жизни.

— Позвони нашим. Скажи, приеду дней через 10. Там списков покидали, кому что надо. Я повезу артиллеристам под Бахмут и к нашим заеду.

— Какой Бахмут, Дурко?! — Грин вдруг становится белым как полотно. — Тебе мало твоей Кременной было?

— Но там же есть тыловые города? Встретят, проводят.

— Лена. Нет.

— В смысле — нет? Я не разрешения у тебя спрашиваю. Ты думаешь, ты один возвращается туда, словно привязанный?

— Лена, я не хочу за тебя волноваться.

— Так не волнуйся. Вроде ты в таком замечен не был, чего вдруг?

Все, что произошло дальше, происходило как во сне. Грин притянул меня к себе и, крепко взяв за затылок, прижал головой к плечу. Я замерла, боясь шевельнуться. Так он еще никогда меня не обнимал. Дружески, едва касаясь. При встрече, прощании. После того как я чуть не убила нас на полигоне. Как брат сестру. Иногда мы дурачились, и он мог подхватить меня на плечо и так занести в ресторан. Но так, как сейчас, — никогда. Одна за другой в голове пролетели миллион мыслей. Сердце пропустило удар и забилось, как вертолетные лопасти. Поднимаю голову, пытаюсь поймать взгляд, чтобы что-то понять хоть сейчас. Что-то из того, что вот уже семь лет безнадежно ускользает. Там — пропасть, глубина, а на дне глаз, на протяжении двадцати лет видевших бесконечную вереницу боли, крови, смертей, в холодном цепком взгляде «старого чекиста» появляются глубина и сияние. Он смотрит на меня так, словно любуется прекрасной статуей. Внимательно и неотрывно. Я боюсь нарушить момент. Но мне нужно понять.

— Ты с ума сошел?

— Да. Видимо, да. И уже давно.

— Я раньше.

— Это все чай. Никакого Бахмута. Я нашим скажу. Встретят.

Счастье поднимается миллиардами пузырьков от пяток к макушке. Заполняет меня всю. И кажется, впервые в жизни мне кажется, что если он отпустит меня сейчас из железного кольца сильных рук, но будет аккуратно держать за ладошку, я просто поднимусь над всеми законами гравитации и поплыву, не касаясь ногами земли. 6 лет — это ведь очень долго? 6 лет — это как будто было вчера…

Что-то произошло в тот вечер. Что-то такое, что на следующий день разбудило меня после десяти часов беспробудного сна с прекрасным настроением и чувством абсолютного спокойствия. Все шло как надо. Все всегда идет как надо. Трещины заливаются золотом высшей пробы. Китайцы не соврали. И я начала собираться в Луганск. В котором впервые за два года меня не ждал никто из отряда Аида.

Когда до поездки оставалось меньше недели, пришла страшная новость: погиб наш Соловей. Наш сердцеед, Дон Жуан, любимец всех женщин, наш друг и брат. Боль снова вылезла из темноты и тяжелыми кольцами сдавила сердце. Я поехала к его семье. Сняв все, что было у меня на счете.

Мы долго стояли с мамой Соловья у входа в дом обнявшись и обе плакали навзрыд. Оплакивая себя, уходящую молодость, ускользающую красоту. Я плакала по тем словам, которые уже никогда не будут сказаны. По тому парню, который год назад в свой День рождения не поленился привезти мне кусок вкуснейшего торта. С которым мы возвращались на разбитой дронами машине из Кременной, еще не зная, что эта дорога во многом — последняя. И больше не будет ни Кременной, ни его. Ни дороги по распаханным полям: «Я тут вырос и каждый куст знаю. Так — короче. А по хорошей дороге мы бы еще часа полтора лишних ехали». Два тезки было в нашей военной жизни — Дизель и Соловей. Оба ушли день в день с разницей в год. Был ли в том какой-то смысл? Если и да, нам не понять. По крайней мере по эту сторону жизни и смерти.

Ехать на похороны мне запретили свои.

— Лена, ты с ума сошла? — Грин ставит чашку на столик. — Ты собралась туда, где будет аккуратненько стоять наблюдатель, срисует твою машину, лицо, тебя. И потом — где мы тебя искать будем? Не смей. Были бы в Москве — слова не сказал бы. А так это новые территории. Представляешь, сколько там ждунов?

В кои-то веки подобного мнения придерживались и Аид, и Катя.

— Не смей. Нечего тебе там делать. Вычислят и машину взорвут.

Катя была более конкретна:

— Мы тебя как потом у врагов изымать будем? Чучелом или тушкой?

Делать было нечего, и я поехала по плану. В Луганск отвезти гуманитарку парням и обнять наших.