— Лен, ну человек, который едет в город с этим названием, уже ненормальный априори. Ты что, это все больше собственной жизни любишь?

— Не больше. Но так же. Как самого себя.

— Ну или так.

— Ты любил так хоть кого-то?

— Дурко твоя фамилия…

Или любить того, кто никогда… никогда-никогдашечки. И знать, что нет шансов. Потому что нет. Тогда абсолютно все равно, куда ехать.

Командир спокоен. Читает что-то в телефоне. Улыбается, глядя на мою панику, не успокаивает. Решает вопросы. Для него это — просто еще один обычный день на войне.

— Так, девушки. Будем вас эвакуировать, ракетная атака идет на Кременную.

Снова собираем вещи, разложенные на два дня. В полной темноте. Стук в двери раздается неожиданно и, кажется, почти сразу после слов Командира. Хотя на самом деле прошла вечность, вместившаяся в минут 10.

Гонка по пустынному городу под обстрелом — отдельный вид экстремального спорта. Я почти не дышу, но уже не боюсь. Влетаем в Рубежное. Стальная, плотно сжавшая сердце и горло рука потихоньку разжимается. Парни уезжают.

На страну 404 спустилась ночь. Небо расстилает плотно сотканный из звезд ковер. Нахожу Большую Медведицу.

— Пап? Ты тут?

Медведица подмигивает.

Тут.

— Пап, мне страшно. За него, за себя. За нас. Чужие языки хуже «химарей», пап…

Медведица на секунду зажмуривается. И вспыхивает.

На город N спускается покой и умиротворение. Я захожу в дом. Ложусь и засыпаю под звуки выходов и прилетов.

Папа рядом.

Командир на КНП.

И где-то дома, в далекой Москве, по дороге летит со скоростью 200 км/ч черная БМВ, за рулем которой сидит тот, кому я написала, сидя в темном коридоре под реактивным обстрелом: «Нас кроют „химарями“. Я должна была сказать тебе это очень давно… мне без тебя все скучно. Мне без тебя неинтересно жить эту и любую другую жизнь вот уже много лет. Любить — это не только делать свой выбор, но и позволить выбрать другому…» СМС еще не дошла. Он прочитает ее завтра, уже отредактированную, почиканную до приличной формы, и напишет: «Где ты?! Дурко ты моя…»

И мы справимся однажды.

Любовь снова победит.

Я вернусь в Москву и уеду в Питер. За эти три дня наш отряд передислоцируется в Белгород. И Аид скажет: «Я должен побыть один. Что-то для себя решить. Мне нужно время. Слишком много мне рассказали и показали…»

Скрины нашего закрытого чата на 20 самых близких, самых проверенных временем друзей — абсолютно безобидные для эмоционально взрослого человека, но похожие на катастрофу в мире невзрослеющих детей — продолжат утекать из чата. Что не найдут в чате — подделают. И тот, для кого я два года была самым преданным адвокатом, станет моим прокурором и судьей. Боль будет такой силы, что все прочие на ее фоне потускнеют. Но однажды я вдруг поняла: болит не потеря любви. Болит то место, где вот-вот случится разрыв с балластом, мешающим подняться над своими эмоциями и реакциями, чтобы увидеть что-то большее, чем есть сейчас. Чтобы разглядеть главное. И эту боль просто надо принять.

Переход на новый уровень очень легко опознать. Тебе просто будет предложено снова прожить тот сценарий, который когда-то чуть не убил.

<p>Питер</p>

Собрались с девчонками, админами любимыми, моей Dream Team — Ксенией и Катей — в Питер «подышать» на три дня. Поездка «за ленту» в мае была тяжелая — ощущение конца какого-то огромного этапа в жизни не покидало и требовало новых сил перед рывком на новый уровень. Переключение картинки, однако же, было таким резким, что я не сразу пришла в себя после того Питера. В голове короткие каникулы зафиксировались какими-то случайными кадрами на ускоренной перемотке.

Вот мужик в женской шляпе юродствует на берегу залива: «Ань, сними меня, как будто я на Гавайях!» В прибрежных ресторанах курортной зоны орет музыка, все столы в субботу забронированы до вечера воскресенья. В песке возятся дети. Море спокойное, как тибетский лама, горизонт безусловно красив. Где-то там застыл похожий на мираж город, жизнь в котором за последние два года визуально не претерпела никаких изменений. Он по-прежнему претендует на звание культурной столицы («Столица культурная, а люди — нет», — шутит Катя). Добавилось только европейской вседозволенности: по улицам спокойно разгуливают носители новых свобод, когда ты не знаешь, собака ты или табуретка.