Так родился мой любимый, мой выстраданный, мой идеальный долгожданный ребенок, так началась история Мракоборцев. Целая экосистема. Герои, история, мерч, символ. Знамя тыла и фронта. Моя огромная Семья.

Идеальный маркетинговый кейс, рожденный из смеси дикого страха и абсолютной любви. Тогда же мы познакомились с Женей.

<p>Женя</p>

Как-то вечером в чат зашел человек с буквой Z на аватарке и, накидав ссылок по повестке дня, не без юмора предложил одной из участниц прокатиться в Мурманск. Скинув для визуализации фотографию Мальдивских островов. После чего написал мне в личку.

— Привет! Посмотрел мерч, есть мысли, как довести его до ума. За основу фото, локоны волос из-под кепы, телефон — вы разговариваете — к уху или как будто в чате и перед собой?

Так состоялось наше знакомство. Из которого родилась крепкая дружба и весь визуал «Дневника». Сотни, если уже не тысячи людей носят мерч, сделанный Женькой. По всему фронту летают шевроны группы Аида, но никто, кроме нас, не знает, что прототипом для сурового Жнеца был Женек. В халате Версаче.

— Лена, если я тебе скину исходник, ты подавишься со смеху. Потому что, блин, это я в банном халате. В одну руку взял бутылку вискаря, в другую скалку. Так и сфотографировался.

— Жень, я ору в голос! Если бы этого не было, это надо было бы придумать.

— Сплошное — «варим котов».

— Сплошное. И воронежские.

Мемы из чата. Воронежские дрожжи, рецепт сырников на которых от Маши из Бердянска еще долгое время заставлял нас икать и подозревать в каждом новом подписчике засланного с той стороны казачка. Там еще были «вагнера» с плеткой, гоняющие соседа-убийцу, черные библиотекари-трансплантологи и собака породы таксоволк. Мне до сих пор кажется, что секрет нашего успеха — в абсолютной непредсказуемости. Сюр, артхаус, война, любовь, драма — и все настоящее.

С котами тоже смешно получилось: а в стихотворении, которое мы записывали с активистами чата к 23 февраля 2023 года, одна из строчек звучала как «целуем детей и гладим котов». А слышалось упорное — варим.

Мы выживали как могли. Я понимала Женьку, как никто другой. Его любимый сын Макс ушел по повестке на фронт в первую волну мобилизации. Не стал прятаться, откупаться. Мы все спасались от своего страха в объятиях Творца, прикасаясь, становясь, отдавая все свободное место в голове под идеи.

Так полгода в тандеме и творили. Пока однажды в июле на экране айфона не появилась страшная надпись: «Евгений покинул чат». Я как-то сразу все поняла в одну секунду. Звонить и писать было еще страшнее, чем считать дни до завершения БЗ и выхода группы из леса. Что скажешь? Что быть воином — жить вечно? Попробуйте объяснить это матерям. Женам. Любящим ушедших. Я постою рядом. Мне необходим мастер-класс по утешению. Прагматик, я умею только помогать делом и совсем не умею в такие эмоции.

Женька позвонил через пару дней. Попросил поговорить с его супругой.

Была какая-то путаница: кто-то говорил — погиб весь расчет. Кто-то — что Макса вытащили в госпиталь. Майор рыдал в трубку и просил прощения. Ростовский морг хранил молчание, как отшельник схиму. Надежда сменялась отчаянием по кругу. Я позвонила Аиду.

— У Жени погиб сын. Там какая-то путаница, вдруг ты по своим каналам можешь помочь?

— Конечно. Скажи номер бригады.

Пишу цифры. Приходит ответ: «Они в ростовском морге, все трое». Прямое попадание «Эскалибура» в «саушку» не оставило шансов никому. Я набираю номер и уговариваю себя держаться. Я заплачу потом, на дороге в машине. Утирая огромные слезы, льющиеся градом по щекам, их невозможно остановить. Их боль переплелась с моей болью, мы как будто одно целое. Я поняла тогда, что людям важно наличие рядом хоть кого-то вовлеченного, кто не боится их горя, не тупит глаза долу, не отделывается тупыми: «Соболезную» и «Держитесь!».

За что держаться не говорят. Я становлюсь в эти моменты той самой палкой. Собакой-поводырем. Часами разговариваю с ними.

— Вы знаете, что нас выкинули сразу из чата, где родственники ребят из подразделения Максима? — на том конце трубки жена Жени и мать Максима глубоко затягивается сигаретой.

— Почему?

— Сказали, что тут чат поддержки ребят и им этого нашего горя не надо.

Я молчу. У меня шок. Два года фронт и тыл смыкают ряды. Лозунги с различными вариациями на тему «Надо сплотиться» выучили за полтора года даже дети. Но кому надо и кто должен — не сказано. Предлагается самим решить и раздать роли. Ты поддерживаешь с тыла, ты слева, а ты с воздуха. А боли чужой нет, нам не надо. Боль мы поддерживать не умеем. Только разговоры ни о чем.

— Я комбату задала единственный вопрос: мой сын погиб Героем?

— Могли не задавать. Он погиб героем. И жил героем.

— Лен, вы верите, что после смерти ничего не заканчивается?

— Да, я верю, и это единственное, во что я верю без единой тени сомнения. Потому что если там пустота, то и тут все не больно-то имеет смысл.