Читаем Завоевательница полностью

— Мама, возьми его с собой, — произнес Рамон с необыкновенной горячностью, и Леонора испугалась, что волнение может повредить ему.

— Кого, любовь моя? Кого взять?

Его глаза открылись и тут же закрылись.

— Мигеля. — И Рамон снова замолчал.

Она прижала прохладную салфетку ко лбу сына. У него был жар, и, пока она сидела у его постели, его губы беспрестанно шевелились, бормотание сменялось стонами, которые целую ночь не давали никому в доме уснуть. Но сейчас, однако, голос Рамона прозвучал отчетливо. Она не сомневалась в значении его слов. Сын хотел, чтобы она увезла Мигеля прочь из Лос-Хемелоса, подальше от Аны.

После этого мгновения просветления лихорадка усилилась и Рамон начал бредить. В жару он беседовал с Иносенте, что-то невнятно бормотал, но несколько фраз Леонора смогла разобрать.

— Иносенте, — вдруг сказал Рамон, словно обнаружил нечто прекрасное и захотел, чтобы брат это тоже увидел. — Не уходи, Ино, — позвал он, будто Иносенте отошел слишком далеко. — Это не я, — возразил Рамон в другой раз, как если бы услышал от брата обвинение в каком-то поступке, который рассердил Иносенте.

После просьбы забрать Мигеля Рамон ни разу больше не взглянул на мать.

Как только забрезжил рассвет, дверь скрипнула и горничная внесла поднос с дымящимся кофейником и изящной фарфоровой чашкой.

— Простите, сеньора. Я осмелилась войти. Я решила, вы захотите что-нибудь выпить. Это шоколад.

— Очень любезно с твоей стороны, — ответила Леонора.

Служанка поставила поднос на прикроватный столик, не сводя глаз с Рамона и подмечая все изменения в его лице.

— Бедный сеньор, — сказала она. — Хороший был человек.

— Не был, а есть.

— Да, сеньора, ваша правда, — поправилась горничная, словно пытаясь сдержать улыбку.

— Как тебя зовут?

— Марта, сеньора. К вашим услугам. Я работала кухаркой на гасиенде Лос-Хемелос, перед тем как попасть сюда.

Леонора внимательно посмотрела на нее. Женщина была крупной, с темной кожей, плоским носом и непомерно большими зубами, с широкими плечами, обширной грудью, круглым животом и мужскими руками.

Рамон застонал, и обе женщины повернулись к нему.

— Иносенте, — позвал он испуганным детским голоском, пронзившим сердце матери. — Иносенте, не покидай меня.

— Я здесь, мой мальчик. Мама рядом, сынок. — Леонора сжала рукой его ладонь, а другой погладила лоб и убрала с висков пряди мокрых от пота волос.

Марта стояла с противоположной стороны кровати и явно чего-то ждала, будто хотела, чтобы Рамон узнал ее. Лицо ее было до странности веселым, как у человека, который радуется возможности стать свидетелем событий, представлявших хозяев в невыгодном свете, дабы потом передать увиденное во всех подробностях, преувеличенных для максимального эффекта.

Леонора нахмурилась, и Марта принялась озираться, гадая, что бы еще сделать в комнате.

— Больше ничего не надо, — коротко ответила Леонора. — Можешь идти.

Служанка постояла мгновение, и презрительное выражение исказило ее черты. Она прижала руки к животу, и Леонора поняла, что она не толстая, а беременная. Придерживая живот, горничная насмешливо присела в низком реверансе и вышла из комнаты.

— Мама, — снова позвал Рамон, — Иносенте идет. Глаза его бегали влево-вправо, вверх-вниз, будто следили за порханием колибри. Тело больного напряглось, а дыхание почти замерло. И вдруг он резко выгнулся на кровати и испустил пронзительный крик, а потом упал обратно на подушки и принялся хватать ртом воздух.

В комнату вбежал Эухенио, а за ним — Луис, Фаустина, Кириака, Бомбон и, наконец, доктор Виэйра, спавший в соседней комнате. Доктор пощупал пульс Рамона, приподнял его веки и посмотрел на зрачки. Потом оглядел повязки и прижал ухо к груди пациента.

Ничего из того, что он делал, не могло спасти сына, и Леонора понимала это. Не существовало у врача средства, которое излечило бы легкие, не желавшие впускать необходимое количество воздуха. Рамон судорожно вдохнул, сделал долгий выдох, его рука в материнской ладони обмякла, а черты лица смягчились. Где-то на улице пропел петух и залаяли собаки. Леонора обхватила голову сына руками, прижалась лицом к его груди и горько зарыдала. Муж обнял ее, и его горячие слезы обожгли ей плечо.

Доктор попросил Леонору выйти и дать ему возможность осмотреть тело, но она не двинулась с места.

— Вы уже ничем не можете ему помочь, доктор Виэйра, — произнесла она горько. — Это женская работа.

Кириака и Бомбон встали подле нее, а доктор, потрясенный ее решимостью, удалился и через несколько минут вместе с помощником выехал со двора.

Женщины втроем перекатили усопшего на другой бок и смыли кровь и грязь, что раньше было невозможно: каждое движение причиняло больному страдания. Они вымыли и аккуратно подровняли волосы, потом еще раз побрили Рамона, отчего синяки с царапинами стали еще заметнее. Затем подстригли ногти и натерли тело маслом какао. Женщины поменяли постельное белье и обернули покойника льняным саваном — простыней, которую принесла Фаустина. Хозяйка дома предусмотрительно отпорола нарядное кружево с краев, но ничего не могла поделать с вышитыми инициалами и гербом Моралесов.