Читаем Зависимость полностью

Эстер больше не живет у Вигго Ф. Она признаётся, что устала выслушивать, как ему не хватает меня и как он зол, что я его бросила. Теперь Эстер живет с родителями, но это тоже не лучший вариант. Ее отец — обанкротившийся торговец и таскает домой по очереди всех своих любовниц. Мать с этим смирилась. Знаешь, говорит Эстер, я смертельно устала от всего этого вынужденного свободомыслия. И я устала, отвечаю я, но чем еще кроме писательства могут заниматься такие чудачки, как мы. Тогда она доверяет мне свой замысел. Еще со времен работы в аптеке она знакома с художницей по имени Элизабет Некельманн. Элизабет живет с дамой, которая носит костюм с крахмальным воротником и курит сигареты в янтарном мундштуке — ей нравятся только женщины. Она на меня немного запала, спокойно объясняет Эстер, и предложила на какое-то время свой летний домик. Мне эта идея нравится, но я не могу поселиться там с Хальфданом — нам просто не на что будет жить. Может, ты хочешь поехать со мной? Загородный воздух пойдет Хэлле на пользу. Я немного мешкаю с ответом, и Эббе подхватывает: я считаю, тебе стоит съездить, недолгая разлука зачастую оживляет брак. И добавляет, что сможет заниматься в тишине и Хэлле не будет ему мешать. У него экзамены на носу, и нужно многое нагнать. Я соглашаюсь на предложение Эстер. Она мне нравится: спокойная, дружелюбная, благоразумная, и призвание у нас с ней одно и то же. Эббе обещает навещать нас так часто, как только получится, хотя домик и находится где-то в Южной Зеландии, от Копенгагена — далеко. Мы договариваемся отправиться туда на велосипедах на следующий день, и вечером Эббе спит со мной впервые за долгое время. Он делает это со злостью и без малейших проявлений нежности, будто раздражен тем, что всё еще желает меня. Всё будет по-другому, произношу я виновато, как только я перестану кормить грудью. Он обнаруживает на себе мое молоко и смеется. Совсем не просто, говорит он, спать с целой молочной фермой.

* * *

Дом стоит в низине, позади него — пшеничное поле, у обочины дороги — взъерошенная трава и кусты дикой малины, а рядом спуск к нему скрывают косо проросшие сосны. С одного конца дома — большая гостиная со старой печью, с другого — комнатушка с двумя кроватями, где мы лежим так близко друг к другу, что я различаю размеренное дыхание Эстер, на мгновение просыпаясь в ночи. Я сплю с Хэлле и ощущаю себя спокойной и счастливой от прикосновения ее маленького теплого тельца. Днем она греется в коляске на солнце, но, как и я, загорает плохо. У нас обеих светлая кожа. К Эстер же загар прилипает уже через несколько дней. Даже зубы ее кажутся белее, и на смуглой коже белки глаз напоминают влажный фарфор. Утром я просыпаюсь первой, потому что Эстер нужно спать подольше. С большим трудом растапливаю печь дровами, купленными у фермера, что живет неподалеку. У него же мы берем молоко и яйца. Печь дает больше дыма, чем огня. Разжигать приходится несколько раз, прежде чем что-то получается. Я готовлю чай и намазываю масло на хлеб, иногда подаю Эстер завтрак в постель. Ты меня так совсем избалуешь, радостно заявляет она, потирая со сна карие, цвета лежалой листвы глаза. Длинные черные волосы падают на ровный лоб. Дни проходят за длинными прогулками, болтовней и играми с Хэлле, у которой вылез первый зуб. В деревне я раньше никогда не бывала — меня поражает это безмолвие, непохожее ни на что знакомое мне прежде. Я ощущаю что-то напоминающее счастье и размышляю: наверное, это и есть наслаждение жизнью. По вечерам я часто гуляю одна, пока Эстер присматривает за Хэлле. Я замечаю, что запахи с поля и из соснового бора усиливаются. Окна желтыми квадратами светятся в темноте, и я представляю, чем занимаются люди в конце дня. Муж сидит и слушает радио, жена штопает носки, вынимая их из большой плетеной корзины. Чуть погодя они зевают и потягиваются, выглядывают в окно — какая там погода? — обмениваются парой слов о завтрашней работе, а потом идут в постель на цыпочках, чтобы не разбудить детей. Желтые квадраты гаснут. Во всем мире закрываются глаза — засыпают города, засыпают дома, засыпают поля. К моему возвращению Эстер готовит ужин — жарит яйца или что-нибудь в этом роде, готовкой мы себя не утруждаем. Зажигаем керосиновую лампу и говорим часами, иногда делая долгие паузы, в которых нет напряжения и пыла, как в молчании между мной и Эббе. Эстер рассказывает о детстве, о непорядочном отце и нежной, терпеливой маме. Я тоже делюсь детскими воспоминаниями, и наше прошлое стоит меж нами светящейся стеной, наводненной жизнью. Череду спокойных дней перебивают только приезды Хальфдана или Эббе. Иногда они появляются вместе на велосипедах — запыхавшиеся и вспотевшие. Когда они рядом, нам очень хорошо, но еще больше мне нравится быть наедине с Эстер. Своими застиранными рубашками и длинными штанами, ртом с опущенными уголками и вздернутой верхней губой она напоминает мальчишку.