Вот почему я стояла здесь под номером сорок три, и за мной было больше народу, чем передо мной. Отбор проходил раз в месяц. У нас было бы больше шансов, вздумай мы поступать в Стэнфорд.

Когда я продвинулась в начало очереди, распорядительница с блеском в глазах стала объяснять, как все будет происходить. Три минуты, сказала она. Всего три минуты. Предложи попробовать свой продукт, просто попробовать. Объясни, в чем он особенный. Будь красноречива, но скромна, но уверенна, но почтительна. Многое здесь от тебя не зависит: если ты готовишь соленья, а рынки и так от них ломятся, неважно, какие они у тебя прекрасные.

Женщина с японскими сливами уже зашла.

Буханка, которую я испекла утром, уже совсем остыла, и я вдруг пожалела, что не принесла ее в каком-нибудь термопакете. Но тогда она наверняка размокла бы. Как вообще хлеб хранят и перевозят? Я не знала об этом ничего. В этом был весь абсурд ситуации: я стояла среди мастеров своего дела, людей, которые солят сливы, выжимают оливки, выращивают кур, держат пчел. А мне просто повезло: мне подарили хорошее сырье («хорошее» — это слабо сказано) и дали инструкцию по применению — возможно, из жалости.

Закваска ждала меня на столе в офисе.

«Пахнет здорово», — сказала распорядительница, принюхавшись. Я вдруг пожалела, что не принесла саму закваску. Я бы научила ее петь по команде, поставила ее перед жюри и спросила бы их: вы когда-нибудь видели что-нибудь подобное?

Женщина объяснила, что сейчас жюри попробует мой хлеб и выслушает меня, но их решение будет объявлено попозже, днем. Если меня выберут, мне придется подписать некоторые соглашения, а еще она, ассистент, проведет логистическую проверку. Если нет — что ж, большинство людей в этой очереди уже не раз получали отказ. «Вы всегда можете попробовать снова», — сказала она. На отбор можно приходить раз в сезон, и люди приходят снова и снова, и раболепствуют, и ждут. Так было и с ребятами из «Гринлайт Кофе». Девятнадцать миллионов долларов.

Дверь открылась, и показалась женщина с солеными сливами со всеми оттенками досады на лице. Я попыталась поймать ее взгляд, чтобы приободрить ее, но она была полностью погружена в себя, неся свою банку к лестнице, которая вела в главный павильон — возможно, там она купит кардамонового мороженого, чтобы успокоиться.

Распорядительница с сияющими глазами открыла дверь в комнату жюри и пожелала мне удачи.

От: Бео

Сегодня вечером мы с Чайманом решили подсчитать все места, где мы жили: Брюссель, Будапешт, Турин, Авиньон, Эдинбург, Сан-Франциско. Шесть — обычный результат для пары мазгов. Не знаю, может, стоило посчитать Эдинбург дважды, раз уж мы снова туда вернулись. У Чаймана любимый город — Сан-Франциско («Сто пудов!» — кричит он), а я свой, наверное, пока не нашел.

Пантеон

Это была широкая комната с большим окном и ошеломляющим видом на залив, прямо напротив был остров Йерба-Буэна. За длинным столом в ряд сидели семеро судей — четыре женщины и трое мужчин. Они уютно устроились, укутавшись в шарфы и туники. Простые ткани, свободный крой. Кожа и волосы у них были разных цветов, но все они были округлые и самодовольные, как боги урожая, надерганные из разных пантеонов.

Все, кроме одной; она сидела в конце стола, и в ней было больше от Аида чем от Деметры или Диониса. У нее были сияющие прилизанные черные волосы, на ней — черная кожаная куртка поверх блестящей черной футболки. Может, это богиня смерти и заодно уличной моды?

— Добро пожаловать, — хором пробормотали боги. — Что вы нам принесли?

Они розовощеко улыбались, вокруг глаз собрались дружелюбные морщинки. Широколицые, золотоусые, они совсем не выглядели как суровые непреклонные судьи. Даже королева подземного мира улыбалась.

— Давайте попробуем, — сказали они.

На подносе среди ножей, ложек и чашек лежал, в том числе хлебный нож. Ритуальные инструменты. Я взяла нож с подноса и отрезала семь щедрых ломтей.

— Расскажите нам про свой хлеб, — сказали они. — У нас уже много пекарей. Но никогда ведь не знаешь заранее, правда, Жаклин? В Иннер Сансет вполне может пригодиться хороший хлеб. Да, Марко, ты прав, но дай ей сказать. Расскажите нам о нем.

— Он уникальный, — сказала я. — Поэтому я его и принесла. Главное в хлебе — закваска, правда же? Эта закваска особая, и я подумала, что вы ее оцените. (Немного лести. Они хорошо ее приняли — заворковали, защебетали, а те, у кого были усы, принялись их разглаживать.)

Я смотрела, как они едят — очень аккуратно, не торопясь. Они нюхали хлеб, сгибали куски и отламывали кусочки поменьше. Одна седовласая богиня подняла его над тарелкой и посмотрела сквозь него на свет, как будто это был не хлеб, а витраж в окне.