Дверь башни оказалась приоткрыта (кто-то подпер ее, чтобы не захлопнулась). Я сунула голову внутрь: помещение казалось давно покинутым — ни мебели, ни декора. Наверх вела винтовая лестница. Я поднялась и оказалась на выпуклой крыше башни с панорамным видом на залив и остров. Подоконник был украшен пивными бутылками с этикетками «Алгебры» — по всей окружности поверхности. Последние солнечные лучи просачивались сквозь бутылки, пуская по стенам пятна зеленого света.

Я спустилась по спиральным металлическим ступенькам обратно ко входу, а потом в подвал, на площадку, и обнаружила еще одну дверь; эта была заперта крепко-накрепко. Дверь была гладкая и серая, вся, кроме небольшого, размером с ладонь, участка, покрытого густой белой краской.

По форме этот трафарет напоминал обглоданную куриную ножку.

На двери не было ни ручки, ни звонка, ни молотка, ни домофона. Я попыталась постучать, но костяшки пальцев больно стукнулись о металл. Я побарабанила по двери ладонью. Безрезультатно.

Я вытащила пластиковую кость, полученную на рынке Ферри-билдинг, и приложила ее к трафарету. Из невидимых колонок раздался искусственный дребезжащий голос:

НИ СПЕРЕДИ —

НИ СЗАДИ.

И дверь открылась.

От: Бео

Пока мы с Чайманом жили в Сан-Франциско, мне иногда казалось, что мы с ним — как бактерия и грибок в закваске — образуем крохотное самодостаточное сообщество.

(В рамках этой аналогии я — бактерия, а Чайман — грибок. Не говори ему, что я так сказал.)

Чайман теперь почти не выходит из своей комнаты: он без передышки работает над своим альбомом. Он говорил об этом года два, но когда мы уехали из Сан-Франциско, что-то изменилось. Он занялся этим всерьез. Он следит за всеми крутыми исполнителями — ума не приложу, откуда он их всех берет, — и говорит: «От мазгской музыки их унесет». Он берет старые записи, режет их и редактирует. И конечно, добавляет бит. Он обожает бит.

А бактерия сама по себе.

Розовый свет

Я вошла в длинное узкое помещение с приглушенным светом — как в школе ночью. Простой бетонный вестибюль, сплошь двери по обе стороны. Из дверей в вестибюль заплывали снопы розового света. Казалось, будто из спортзала вытекает толпа выпускников, только тут было много спортзалов, и в каждом — выпускной бал, проходящий в полной тишине. На гладком полу краской сделали разметку, но краска растрескалась; ее указаниям уже очень давно никто не следовал.

Это место напоминало пустой космический корабль, а ведь есть правило: не входи в пустой космический корабль, пока не узнаешь, куда делась его команда.

Но на полу были указатели и посвежее. От самой двери тянулась косая дорожка, отмеченная желтым скотчем, а параллельно ей были расставлены чистые деревянные столы, закрепленные на металлических рамах и уставленные кухонной утварью и лабораторным оборудованием. На некоторых рядами стояли горелки, похожие на коптильни на гусеничном ходу. Тихонько жужжала вентиляция.

Да где же команда?

Все выглядело просто и немного топорно, но не стремно.

Я увидела следы ботинок на мокром полу. Вдоль маршрута, отмеченного желтым скотчем, тянулись провода, прикрытые пластиковыми коробами. Это была импровизированная конструкция, но не совсем безумная. Здесь было электричество. Здесь явно был план.

Я сошла с дороги из желтого скотча, чтобы исследовать одну из дверей с розовым бальным светом. В глубине оказалось квадратное помещение размером примерно с мою квартиру, на дальней стене той же облупившейся краской было написано «А3». По обеим сторонам комнаты на высоких полках стояли подносы с густой зеленью, залитые светом цвета фуксии. Что это было? Салат? Кейл? В этом странном свете зелень казалась черной. Следующий портал вел в комнату «А4», где росла брокколи. Или цветная капуста? Нет, брокколи.

Когда я обернулась обратно к вестибюлю, моим глазам потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть. Я слышала гул кондиционера, стрекотание невидимых электроприборов и бормотание. Голоса и смех.

Я вернулась на дорогу из желтого скотча, прошагала мимо других дверей и многочисленных комнат с обеих сторон, миновала шеренгу огромных жужжащих морозилок со стеклянными крышками. Дорога шла прямо между ними, как в магазине в отделе заморозки. Морозилки были полны упаковок и коробочек, на каждой — рукописная этикетка. Я поежилась.