Читаем Забытые страницы русского романса полностью

Если внимательно разобраться в указаниях композитора, то певцу и пианисту многое окажется подсказкой для выразительного исполнения романса. По фактуре он достаточно традиционен: вокальная партия сопровождается триольным аккордовым аккомпанементом в первой и заключительной частях романса, соответственно образам дня и ночи, написанных в ми бемоль мажоре и ми бемоль миноре.

Изобразителен в аккомпанементе каждый такт: на словах «ткань благодатную покрова» и т. д. пассажи, чередующиеся в левой и правой руках, как бы рисуют волны ткани; во фразе «отбрасывает прочь» на последнем слове — «падающий» вниз пассаж и т. п.

№ 2 «Что ты клонишь над водами». Это совершенно противоположная по содержанию, нежно-акварельная миниатюра. В ней всего 18 тактов, причем у вокалиста и того менее—15. Общий характер указан: Moderato, in modo rustico (умеренно, в сельском характере).

Кого при виде ивы, склонившей свои ветви над водами, не охватывало окрашенное нежностью чувство идеальной красоты?! Другое, но не менее прекрасное чувство поэт выразил в пленительном образе бегущей мимо ивы беззаботной струи:

Композитор в этом романсе через детализированную изобразительность в равной степени и голоса и аккомпанемента стремится одухотворить эту запечатленную поэтом картину: вступительные 1½ такта — как гроздья склонившихся к воде ветвей — не просто вступление, а лейтмотив, он возвращается в основном виде в шестом такте, а с девятого такта, орнаментированно варьируясь, звучит до самого конца; сам же «орнамент» рисует то, как бежит и плещет струя. «Изобразительно» звучит и партия голоса: в первых двух фразах преобладает спокойное движение четвертями, а от слов «и дрожащими листами» и т. д. в волнообразной мелодии — движение восьмыми и шестнадцатыми. Предпоследние два такта в партии фортепиано — почти буквальное повторение вступительных, так заключена в рамку любимая картина.

Следующий романс — «Дума за думой, волна за волной» (№ 3) — также миниатюрен, в нем 18 тактов. Шестистрочное стихотворение Тютчева, положенное в основу романса, озаглавлено «Волна и дума», и, думается, композитор отказался от этого названия потому, что в нем потерялась бы музыка самого стихотворения. Оно так музыкально, что музыка вроде бы ему и не нужна. Но ведь и думы, теснящие сердце, и волны в безбрежном море способны родить в любом человеке музыку, но каждый ли сумеет ее выразить?! Особенностью романса является неизменный однотактовый лейтмотив, проходящий в фортепианной партии, частично в параллельном звучании у голоса и в их полифоническом переплетении. Рождается он из тоскливых повторов ноты ля во вступительном двутакте к романсу, на этой же ноте как бы застывает первый слог слова «Дума» (пианиссимо на фермате). Так озвучивается, материализуется вечно существующее, вечно вопрошающее чувство-мысль. И длится мелодия, собственно, не мелодия, а тихая речь «про себя». Лишь на второй кульминации певец на миг «показывает» нам отчаяние героя и вновь уводит в вечность, а вдали — свет, иначе не был бы мажорным заключительный аккорд.

«Сумерки» (№ 4) — такое название дал Метнер романсу на слова изумительного тютчевского стихотворения «Тени сизые смесились» (поэтом не озаглавленного).

«Тени сизые смесились...» — встает картина вечерних сумерек, когда тени еще не черны, они цвета сизого крыла голубя, и они смешиваются, удлиняясь.

Когда еще и еще раз читаешь это стихотворение, является сожаление, что Тютчев не был композитором. (В то же время ни одному композитору не удалось пока написать таких стихов.) Поэт удивительно «подбирает» слова и рифмы. Но ведь только музыка может передать на самом деле

И эти многоточия — тоже для музыки, которую мы должны дослушать после отзвучавшего слова.

Я был просто потрясен, когда узнал, что Л. Н. Толстой плакал, читая это стихотворение. Об этом рассказал А. Б. Гольденвейзер. Однажды он посетил Толстого, когда тот был нездоров. Он и ранее знал, что Тютчев безмерно волновал писателя, а тут он говорит Александру Борисовичу: «Вот я счастлив, нашел истинное произведение искусства. Я не могу читать без слез. Я его запомнил. Постойте, я вас сейчас его скажу». Лев Николаевич начал прерывающимся голосом: «Тени сизые смесились...». Несколько раз он прерывался и начинал сызнова. Но когда он произнес конец первой строфы: «Все во мне и я во всем», голос его оборвался.