В последнее время Андерсон всерьез раздумывал о карме. Пока работал, в эту тему не вникал — пытался доказать, что сознание выживает после смерти, хватало проблем и без многовекового эха этических последствий, — но временами анализировал данные, искал взаимосвязь между тем, как люди прожили предыдущую жизнь, и тем, что происходило с ними в следующей. Однозначной корреляции не обнаружил, но малая толика тех, чья жизнь ныне была безмятежна и полнокровна, вспоминали предыдущие жизни, в которых медитировали или вели себя как святые. Андерсон, однако, подумывал о другом: вероятно, невежество, страх и гнев, как и травма, способны перетекать из жизни в жизнь, и для их преодоления нужно родиться не раз и не два. А если не уходят гнев и страх — значит, сохраняются и эмоции посильнее. Любовь, например. Не потому ли люди порой перерождаются в собственных семьях? Не потому ли дети порой вспоминают близких из прежних жизней? И если так, возможно, это явление, эти детские воспоминания, которые Андерсон так пристально изучал, все-таки не противоречат законам природы. Возможно, он, сам того не сознавая, тридцать лет с гаком документировал и анализировал свидетельства фундаментального закона природы — силы любви. Андерсон тряхнул головой. Может, он уже впадает в маразм.

А может, и нет. Все эти годы он отмахивался от таких вопросов, а теперь они мельтешили вокруг, на своем пути в иные неведомые края осеняя его неким подобием благоговения.

Глава тридцать восьмая

Дениз этого никогда не изжить. Она понимала.

Кости Томми на дне колодца.

Дениз и Генри некоторое время посидели с этими костями. Когда полиция взяла пробы, и навесила ярлыки, и все сфотографировала, похоронное бюро пустило родителей к костям перед похоронами. Дениз прижала их к груди, пальцами обвела гладкие впадины, где когда-то сияли глаза Томми. Вот он, Томми, только его нет. Хотелось забрать все это себе, на ночь класть бедренные кости под подушку, носить череп в сумочке, чтобы никогда не расставаться с сыном; теперь понятно, как люди сходят с ума и начинают чудить. Но вдобавок понятно, что это не Томми. Томми здесь нет.

Это Ноа рассказал, где кости Томми — где Томми утонул. Доказательство, пожалуй, — если ищешь доказательств, да только доказательств Дениз не искала. Как-то это уже не важно.

Но в этом мальчике — осколок Томми. Это ведь важно? В Ноа — осколки любви Томми. Ноа сохранил любовь Томми к матери. Уже кое-что, да?

Впрочем, все мы носим в себе осколки друг друга. Важно ли, что воспоминания ее сына живут внутри другого мальчика? Зачем экономить любовь, зачем ее копить, если она вокруг, повсюду, пронизывает нас, как воздух, — только почувствуй?

Дениз понимала, что ступила на дорогу, по которой мало кто сумеет за ней последовать. Большинство, как Генри, решит, что она умом тронулась. Как им понять, если она и сама не понимает?

Ее сердце… с ним что-то случилось. Вот что сказала бы Дениз, если б думала, что он сможет услышать. Она знала, что сердце ее навеки разбито. Треснуло, не починишь. Но она не ожидала, что в отворившуюся трещину проникнет свет.

Утраты Томми ей никогда не изжить. Она это понимала.

И она не сможет стать прежней. В ней не осталось сопротивления, она сдерживала себя целую жизнь — а теперь отпустила на волю. Каждый случайный ветерок пронзал ее до самой сердцевины. Очень страшно, но ничего не поделаешь. Сердце отворилось, и пускай внутрь заходит хоть целый мир.

После похорон Генри отвел Дениз в сторонку. Остальные топтались на жаре у машин — пусть эти двое погорюют наедине. Развороченная земля, разбросанные цветы, нереальная, но знакомая картина, что взывала: верь, это правда. Дениз сощурилась на ровные ряды могил, на склонившиеся над ними деревья. Ничего вокруг — лишь деревья, камни, земля, небо, солнце.

Генри взял Дениз за руку, и у нее побежали мурашки — от облегчения, потому что его плоть вновь касалась ее. Генри пожал ей пальцы и сказал:

— Я в дом не пойду.

После похорон все собирались у Дениз на поминки. Про еду она договорилась с поставщиком. Душили эмоции — на упрямство Генри не было сил. Он должен пойти.

— Хотя бы ненадолго, Генри. Прошу тебя.

Ее руки он не отпустил, но уже закипал:

— Я не могу с этими людьми.

Дениз поняла, про каких он людей.

— Они тебе слова не скажут. Это все не важно, Генри.

Он разжал пальцы.

— То есть как — не важно? — И громче: — А что они психи — это тоже, по-твоему, не важно?

Дениз считала, что Генри стоит побыть с Ноа — это обоим пойдет на пользу: Генри увидит все, что нужно увидеть, и поймет так, как захочет понять. Холодность Генри ранит Ноа. На похоронах тот поглядывал на Генри обиженно.

— Если б ты с ним поговорил, тебе это помогло бы. И я думаю, это поможет ему…