Он виноват, что где-то на дне реки упокоились детские останки. Он виноват, что у Приты никогда не будет своих детей, своей жизни.

Его исследование бесполезно. И даже хуже.

Андерсон всегда верил в ясность: верил, что надлежит смотреть на мир пристально, противиться желанию свернуть в объятия утешительных иллюзий и проекций, осмыслять результаты рационально. И теперь оказался беззащитен пред неизбежными вопросами: что это означает — родиться заново лишь для того, чтобы вновь пережить страдания предыдущей жизни? Какой в этом смысл? В чем суть?

Впервые в жизни он отчетливо постигал прелесть эскапизма, нигилизма. Но даже тогда его внутренний ученый не давал ему раскиснуть, четко и ровно вопрошал, пробиваясь сквозь какофонию вины и горя: могут ли суицидальные наклонности, подобно фобиям и свойствам характера, передаваться из предыдущей жизни в следующую? Бывает ли так, что неистовое неизбывное горе упрямо продолжает жить, мощным потоком неотвратимо изливается в следующую жизнь, как врожденный дефект или родимое пятно?

Андерсон не склонен был молиться — вот уж чего нет, того нет, — но на берегу реки, на которую не мог взглянуть, вознес молитву о том, чтобы следующая жизнь Приты случилась где-нибудь подальше отсюда.

Из отчаяния он выволок себя жестокой силой воли. В долгом вояже по железным дорогам до Калькутты ушел в завязку, и жажда выпить трепала ему нервы, а руки тряслись свидетельством алкоголизма, который он лишь смутно осознавал.

В конце концов вынырнув из бездны, потрясенный и трезвый, Андерсон понял, что есть вопросы, которых он задавать себе не может. Есть привязанности, которых нельзя себе позволить. Иначе дальше ходу нет. И пошел дальше, упорно продолжал работать.

До сего дня.

В мини-баре имелись и другие бутыльки — целая шеренга. Андерсон повернул ключ, снова открыл дверцу и посмотрел. С тех пор как он бросил пить, прошли как будто не десятилетия, а считаные дни. Забытье терпеливо поджидало его все эти годы. Ну хорошо, подумал Андерсон. И потянулся за следующей мини-водкой.

Нет.

Ринулся в ванную, сплюнул, прополоскал рот, дважды почистил зубы. Нет, не так. Годами трудился — только этого теперь не хватало. Ключ от мини-бара он выкинул в унитаз, спустил воду, но ключ остался на дне — поблескивал сокровищем в морских глубинах.

Андерсон вернулся в постель, растянулся, пытаясь вызвать к жизни подкожное тепло, разбуженное водкой. Вкус зубной пасты на губах отдавал алкоголем. Мальчик за стенкой по-прежнему рыдал.

Ч-черт.

Он нравится Андерсону. Мальчик. Ноа.

Черт. Черт. Черт.

Когда Андерсон наконец задремал, ему пригрезился Оуэн. Приснилось, что его сын родился целым. Оуэн целый, Шейла счастлива, и незачем ехать в Таиланд, что бы там ни балаболил по телефону Энгзли. Можно остаться в Коннектикуте, с семьей и лабораторными крысами.

Он проснулся рывком, с ощущением такой острой утраты, что отнялся язык.

Сел на постели. В номере еще темно. В голове ясно.

Я могу ему помочь, подумал Андерсон. Я могу помочь этому ребенку. Я допустил ошибку, но еще не поздно все исправить. Итак, мы не угадали предыдущее воплощение. Ладно. Не впервой. Все необходимые данные у меня теперь есть. Мать я уговорю. У Ноа все сложится хорошо — уж я постараюсь.

Но он же сдался. Нет?

Андерсон встал, открыл жалюзи, посмотрел, как над бесстрастной стоянкой за окном занимается рассвет, блеклый свет заливает улицу. Нравится тебе или нет, наступил новый день. Невзирая на все опасения, Андерсону не терпелось к нему приступить.

Он включил ноутбук. Еле дождался, пока загрузится. Открыл поиск и напечатал: «Томми Эшвилл-роуд».

Глава двадцатая

С угрюмой решимостью Джейни пристегнула Ноа, а затем пристегнулась сама.

В случае падения давления в салоне самолета, инструктировала ее стюардесса на видео, сначала наденьте кислородную маску на себя, потянув за шнурок, а затем помогите соседям, если они нуждаются в помощи. На видео симпатичный папа закрыл маской лицо, а его дочь безмятежно сидела рядом, дыша разреженным воздухом.

Что за идиот выдумал это правило? Они вообще не понимают человеческую натуру.

Джейни вообразила, как салон медленно заполняется дымом, как задыхается подле нее Ноа. Они что, всерьез думают, что она сможет расплющить маску о собственное лицо и вдыхать кислород, когда рядом ее сын-астматик ловит воздух ртом? Предполагается, что она и ее ребенок — два разных существа: два отдельных сердца, и две пары легких, и два разума. Они не понимают, что когда твой ребенок задыхается, у тебя в груди тоже застревает воздух.

А между тем Джейни врет собственному сыну, и от этого он в расстройстве вопит, тревожа других пассажиров, мешая им расслышать, как надо пристегиваться, и ощутимо подрывая здравомыслие и без того сбитой с толку Джейни.

Ноа хотел поехать на Эшвилл-роуд, и они едут на Эшвилл-роуд, только знать об этом Ноа нельзя — еще не время, потом. В Бруклин через Дейтон — вот что сказала ему Джейни, благодаря судьбу за то, что сын еще мал и в географии ни в зуб ногой. Она не повторит своей ошибки. Если надо, она лучше совершит новую.