Читаем За окном полностью

Как видим, элегантные вариации — излюбленный прием Фенеона. Можно ли по-новому описать последнее жестокое, но, к несчастью, распространенное преступление? Тело одной из жертв «изувечено настолько, что сразу очевидна страстная натура преступника»; состояние второго пострадавшего «однозначно лишает его мужской силы». Отец убивает свою сексуально активную дочь за непроявление «должной скромности»; поденный рабочий признает, что «часто заменяет жену своей четырнадцатилетней дочерью Валентиной, которой было восемь, когда он сделал это впервые». Фелиси де Донкер, промышляющая абортами, «умело сдерживает уровень рождаемости в Брабане». Сельские насильники выступают в роли «фавнов»:

Или:

Элегантные вариации переходят в ироничные эвфемизмы, которые, в свою очередь, переходят в щегольскую беспристрастность. Флобер, в отчаянии от Франко-прусской войны, пытаясь сохранить примат искусства, высказал мнение, что в далеком будущем подобные бойни, возможно, будут нужны лишь для того, чтобы подкинуть писателям парочку хороших сцен. А здесь восьмидесятилетняя бретонка вешается, семидесятипятилетний старик умирает от инфаркта за игрой в кегли («Шар еще катился, а игрок уже не двигался»), а семидесятилетний падает замертво от солнечного удара («Пес Фидо поспешил съесть голову хозяина») лишь для того, чтобы один изощренный парижанин мог написать пару остроумных фраз. Фенеон, эстет и анархист, всегда культивировал независимый радостный тон: бомба у него становилась «веселым чайником», убившим шестерых, в чем и заключалось ее «внутреннее очарование» (не так уж далеко от данного Штокхаузеном описания террористической атаки на Всемирный торговый центр, от которого композитор тут же отрекся: «величайшее в истории произведение искусства»). Так же и с «Nouvelles»: являются ли они модернистским воплощением сурового и абсурдного мира, тонким продолжением словесной пропаганды или просто более утонченным выражением традиционного безжалостного стремления прессы к сенсационности? Хотя, может, конечно, справедливо и то, и другое, и третье.

Клайв Джеймс однажды жестоко упрекнул помощника редактора, желавшего отточить писательское мастерство и улучшить свое чувство юмора, сказав следующее: «Послушай, пиши я, как ты, я бы и был тобой». Обратный пример — это, наверно, Феликс Фенеон: помощник, который писал лучше самых выдающихся сотрудников газеты. Он умел оформить предложение, вдохнуть жизнь в три строчки, придержать ключевые факты, вставить причудливое прилагательное, до конца не выкладывать нужный глагол. Просто собрать требуемые факты — это профессиональное умение; придать написанному форму, элегантность, остроумие и оригинальность — это искусство.

Но в какой степени это — искусство и каков его резонанс? Футуристы, несмотря на предложение Аполлинера, так и не признали модель Фенеона, вероятнее всего, из-за того, что они ее просто не знали. Сант приводит цитату, объясняющую, что они подразумевали под «parole in libertа» — свободой слова: «До настоящего момента литература прославляла созерцательное бездействие, экстаз и оцепенение; теперь мы хотим возвеличить проявление агрессии, лихорадочную бессонницу, беготню, опасные прыжки, пощечины и удары». Цитата подтверждает, что футуристы отличались глупым пустословием, что слова Маринетти подтверждают, как и заявляет Сант, «общую сущность» nouvelles Фенеона, — и все это кажется мне просто невероятным. Как и идея о том, что они являются «протосюрреалистической формой искусства».

Потомкам нравится быть предсказуемыми; даже если нужное время еще не настало, модернистам требуются модернисты avant la letter. Фенеон помог создать неоимпрессионизм и был первым владельцем «Купания в Аньере» Сера (когда один галерист предложил за картину кругленькую сумму, он ответил: «Что же мне делать со всеми этими деньгами, как не выкупить ее у вас обратно?»), он поддерживал Матисса и купил работу Брака. Но он также был художественным критиком, и, когда в 1907 году Аполлинер пригласил его в Бато-Лавуар посмотреть «Авиньонских девиц», Фенеон повернулся к Пикассо и сказал: «Вам лучше заняться карикатурой».