Читаем Высотка полностью

Представь, каково же было мне скучающему и культурно озабоченному вернуться и увидеть то, что я собственно и увидел! Ты спала такая вредная, обиженная до глубины души, кипела от возмущения во сне аж уши вспотели. Повернулась ко мне спиной, на приветствие не ответила, плюшку в виде сердца посыпанную сахаром есть отказалась, а пироженце в форме трубочки выбросила в пропасть даже не взглянув на него. Знаешь я не рискнул тебя будить, потому что не хотел получить по башке, натурально. Меня ты никогда не простишь, я понял, но если хотя бы пироженце достойно реабилитации, то ты найдешь его в холодильнике.

Тумбочка у окна — это он.

(Хех, представляю, как ты проснешься, прочтешь это письмецо и рванешь к холодильнику.)

На всякий случай уходя пощупал твой нос, он сухой и теплый, для кошек это хорошо, даже очень. В общем, не придуривайся, ты здорова и весела, а я не такой уж козел.

Вечно твой, он же свой навсегда,

Данило-чудило,

(другие рифмы опускаю, а ты если хочешь, порифмуй до моего возвращения)».

Конечно, козел. Достопримеме. Одна грамматическая, полтора десятка запятых. Проставить, что ли? Или перестать злиться, тем более, что он, наверное, не виноват, он же при исполнении… Залп запятых, одна лишняя. Вводные слова, замечу, сами по себе еще не свидетельство интеллигентности, хотя они, вероятно, с ней до какой-то степени коррелируют. Или кореллируют. Короче, они связаны, но до известной степени. Повтор. Анкор. Пожалуй, я съела бы пироженце в форме трубочки. И плюшку.

Баев вернулся в шесть.

Устал, устал, чертовски устал. Намаялся с ними, тупицами. Пришлось водку пить, что для моего организма на разрыв аорты, но они без водки не подписывали. Ты все еще не задаешь вопросов? Умница моя. Тогда пойдем. Кам, как грится, тугезер.

Может, тебе лучше остаться? — спрашиваю. А я сбегаю за едой, если у нас есть на что.

Э, нет. Не для того мы в Киев ехали, чтобы за едой бегать, ответил Баев. Правда, планы придется слегка подкорректировать, не будет того головокружительного размаха, о котором я сообщал в своем утреннем коммюнике. Ты его получила? Продолжение в холодильнике нашла?

(Действительно, было и продолжение, в котором от имени пироженца он сообщал, что сгорает от нетерпения быть съеденным такой распрекрасной особой и проч. Что его засунули в холодильник, потому что он (оно?) так раздухарился(лось?), что едва не лопнул(ло?) от… от нетерпения, он повторился, да, я это отметила. Хотя записки в холодильнике — это свежо, такого в моей жизни еще не было.)

Одевайся и уматываем, мне подразмяться надо.

Лестница, холл с фикусами, унылые пятиэтажки, автобус, духота, пыль. Он молчит, я молчу. Метро, пересадка на … линию … станция … выход в город к … вокзалу… подробности стерлись все до единой.

Хочешь поменять билеты?

Я их уже поменял.

Мы кого-то встречаем? Идем покупать вокзальные пирожки?

Миновали кассы и пирожки, забрали сумку из камеры хранения (?), поднялись на перрон (??), свернули к поезду «Киев — Москва» (???), нумерация от головы состава, купейные кончились, пошел плацкарт, всего мест — 54, Баев вдавливает бычок в асфальт, достает из кармана билеты, показывает проводнице.

Ты остаешься?

Данька, я вот ни черта не понимаю, ты бы объяснил, что ли.

Баев слегка напрягся, скулы его затвердели, взгляд калибра тридцать восемь, быстрый как черная молния, расплющил, пригвоздил к перрону, и только легкий дымок из обоих стволов, только ветер свистит в проводах, и он объяснил, отчего ж не объяснить. Возвращаться в гостиницу нельзя, паспорт получишь новый. Точка. Контрольный в голову.

Но почему!.. ведь там мои вещи, я все собрала, думала, еду гулять… платье, пояс эластичный на кнопках, туфли… «Одно лето в аду», не мое… ветровка на вешалке, тоже чужая, Альгисовой жены… джинсы в шкафу, кассеты… Ты знал заранее? и не сказал? У меня ведь ничего не осталось, кроме того, что на мне…

Да не хнычь ты, ветровка, сморщился Баев. С вещами нас бы не выпустили. Они же следят, а у меня все деньги вышли, расплатиться нечем. Короче, купим тебе новое, как только, так сразу.