Читаем Высотка полностью

Других на агрессию развозит, на «ты меня уважаешь», на мат, на пошлость, на мордобой, а он кошку спасает. Еще один подвиг, который должен был меня обрадовать. Если честно, я ужасно обрадовалась. Я просто ликовала, что вот, ради меня дверь вышибли. Ладно бы дверь, он ведь тогда и косяк снес, особенно-то не усердствуя. Помню, как они с Ваном дверь на место вешали, а я приходила посмотреть. У Митьки был виноватый вид, он поглядывал на меня искоса, один раз даже по пальцам стукнул молотком (а еще поучает, работничек!), хотя мне показалось, что он думал вовсе не о том, хорошо это или плохо — вламываться в чужое жилище, а о том, помню ли я наш разговор и что из этого следует — для него и для меня.

Допустим, со стороны это выглядело глупо. И что? Я-то поняла, но почему же промолчала, в пододеяльник спряталась?

Тогда все было просто, а теперь… Он, кажется, уже и не пытается. Молчит. Неужели я столь ясно высказалась? И он услышал «нет» вместо этого вечного «не знаю»? Или тоже реанимирует меня, хотя давным-давно у него перегорело… Нет, стоп. Не могу дальше. Стоп.

Каждый раз говорю себе — сейчас, сейчас. Сдам то, напишу это, осознаю, пойму — и начнется. А оно не начинается. Похоже, что единственный правдивый модус моего существования — вот это не-начало, ожидание, готовность к. К чему?

Ладно, иду зубрить, дело привычное. На третьем курсе сдаешь, не глядя. Кажется, не существует такой науки, которую наши зубы не перегрызли бы за одну ночь.

Сдала, выдохнула, упала за финишной чертой, надеялась отоспаться после экзаменов, да не тут-то было.

Рано утром — зажигательный призыв: «Рр-рота, подъем! На поверку, свиньи!» и баевский испуганный шепот: «Сдурел, Колян, заткнись». Это десантники высадились в комнате-палиндроме, голодные, но не холодные, а вовсе даже наоборот — подогретые.

Хозяйка, все что есть в печи, на стол мечи, продолжает трубить Колян. Не пугай девушку, одергивает его Баев, потом командует — быстренько, одевайся-умывайся, мы такой спецзаказ оторвали, закачаешься. Балык, сыр, ветчина. Уткин высовывается из-за баевского плеча и показывает сумку, чем-то до отказа набитую.

Пока я одеваюсь и умываюсь, гости по-военному оперативно накрывают на стол. И зачем будили, спрашивается, если им женщина для этого дела не нужна? Выхожу из ванной, Мыкола сдергивает салфетку со стола — опля, прошу к нашему шалашу. На столе океан еды и бутылка водки.

— Извините нас, хозяюшка, за внезапное вторжение, мы люди подневольные, у нас сутки по-другому устроены, — говорит Мыкола, отработанным жестом снимая с бутылки алюминиевый козырек.

— Год за два, — вторит ему Уткин, хихикая.

— Типун тебе на язык. На гражданке есть утро и вечер, а у нас как начальник прикажет. Мы тут по ответственному спецзаданию, но детали раскрыть не могу, не просите — военная тайна. — Мыкола наливает водку в стопки и со стуком ставит перед каждым участником трапезы, исключая меня (есть свои плюсы в том, что ты не человек). Тянется через стол. — Баев, по маленькой.

— Не, Колян, без меня. — У Баева утомленный вид. Наверное, всю ночь таскался по спецзаданиям.

— Как знаешь. Здоровье прекрасной хозяйки дома. — Чокаются с Уткиным, выпивают, закусывают.

— Ты ешь, не стесняйся. — Мыкола внезапно переходит на ты, хотя все эти дни держался церемонно, на вы и по имени-отчеству, своего рода гусарский шик. — Отвыкла? Что же ты, гад, семью впроголодь держишь! — Это он Баеву. — Ничего, мы это исправим, правда, Гусев?

— Пристал как банный лист, — говорит Баев, засовывает в рот балычную стружку и встает. — Аська, мы сейчас уходим, ложись поспи. К обеду буду. Мыкола, закругляйся.