господи, хоть бы он подольше не приходил

нам с тобой нигде нет места

на целом свете одна только шахта лифта

которая приютила нас

в эту последнюю летнюю ночь.

Мой день рождения Кота

Народ вернулся после каникул, понавезли припасов, на тринадцатом этаже оживление — новенькие заселились, и сразу же новые комбинации, кто с кем. Решили гульнуть, тем более что и повод есть — день рождения Кота, он у нас ровно к 1 сентября подоспел. Обобществили продовольствие, накрыли стол, заготовили подарок — кота в мешке, точнее, кошку. Кубик произнес длинную речь о том, что такому мужчине негоже ходить холостым и пора бы взять на себя ответственность за одно милое существо, которое жаждет оказаться под его юрисдикцией. Кот аж побледнел, бедолага, решил, что его сейчас женят прямо на месте, поэтому был несказанно счастлив, развязав мешок и обнаружив там комочек шерсти, два уха, четыре лапы и хвост.

Ути-пусеньки, сказала Рижанка, а-ба-жающая котят.

Не догадалась в мешке спрятаться, хохотнул Лёха, была бы теперь в шоколаде.

Оставьте девушку в покое, у нее сегодня трудный день, вступился за свою подругу уже хорошенький, теплый Кот.

А я молчу. Смотрю на Митьку.

А Митька смотрит на меня сквозь граненый стакан.

Между нами луч света — и никакие стеклянные поверхности его рассеять не в состоянии.

Думаешь, если ты спрятался за стаканом, если твое лицо размыто, Митя, то я тебя не узнаю, перепутаю с кем-то другим? Не смогу разглядеть?

И не надейся. Я все вижу.

Самые красивые в мире глаза, Митя. Серо-голубые.

Иногда голубые как лед — если ты взволнован.

(Или это ты сидишь на солнечной стороне, а они все — на теневой?)

И ничего, что сквозь стакан у тебя уже четыре глаза, а сквозь мой — целых восемь. И я не замечаю, как Баев пополняет его, просто отхлебываю, пью чаёк. Самое время остановиться, иначе восемь превратится в эн факториал, но я не могу. У меня, наверное, сейчас тоже голубые глаза.

И пусть эти, с обратной стороны Луны, думают что угодно.

На теневой стороне шумно, весело, а где шум, там и менты. Свои, разумеется, из шестого отделения.

— Здравствуйте, граждане студенты. Опять безобразие нарушаем? — Михалыч навис над нами откуда ни возьмись, в форме, но фуражки на голове нет. Добрая примета.

— Михалч, ты воремя, давай за стол, — обрадовался Кот, который к тому времени далеко не все звуки выговаривал, и не так быстро, как хотелось бы.

— Опять соседи стукнули… — это Босс, с досадой. — Зануды хреновы, бёздник отгулять не дадут.

— Не опять, а снова, — усмехается Михалыч. — Я с соседями вашими каждый день встречаюсь как с любимой женщиной, но радости мне от этого никакой.

— Михалч, ты паадресу. Выпьем, тсзть, заздаровье. — Кот попытался подняться из-за стола, но у него не вышло.

— Да ты, Александр Сергеич, я смотрю, нагрузился уже, налимонился, друг мой дорогой. А ведь мы с тобой давеча толковали, помнишь? И ты мне обещал…

— Сева, хватит тебе, — вмешивается Рижанка, тоже не слишком трезвая. — Рабочий день окончен, присоединяйся, я за тобой поухаживаю. Я теперь девушка свободная, Кот себе другую завел.

— Давай, садись, — обращается Михалыч к напарнику, — я тебе говорил, у Кота масленица.

(Ну вот, все и устроилось. Ритуал, по-видимому, разыгрывается не впервые. Но я при виде ментов всегда немножко нервничаю, и это естественно. Кто в нашей стране не вздрогнет при виде мента?)

Тем временем Митьке внезапно становится небезразличной дальнейшая судьба кошки. Он озабоченно заглядывает под стол, цепляя локтем только что наполненный стакан (пропали боевые сто грамм). А где кошка-то? Куда, зараза, подевалась? О, а это идея! — назовем ее Зараза. Прекрасное женское имя, я считаю.

Давай уложим Димыча в постель, предлагает Элька.

Эта мысль мне нравится, отвечает Митя, но в постель потом — сейчас я иду спасать кошку, а вы, девушки, будете мне ассистировать. И как Ильюша Муромец, просидевший тридцать лет и три года на полатях, поднимается он на белы ноженьки и, своротив еще некоторое количество предметов, а именно — бутылку горькой, два стула и собственно Кота, на одном из стульев восседавшего, ломится в коридор, стряхивая с себя висящих девушек-ассистенток. Засиделся я, не удержите теперь, потянуло на подвиги, раззудись плечо и все такое.

В коридоре Митька замирает, покачиваясь, приложив к губам указательный палец, физиономия насупленная, и требует ми-нут-точку тишины. Откуда-то доносится сдавленный писк. Слыхали? Это она!

И действительно, за дверью Лёхи Бочкарева кто-то мяукает. Сам Лёха, пригубив раз, два, три, на бровях отчалил к маме на выходные.

Мама — это святое, сказал он. Пока доеду — выветрится.

Верится с трудом. А дверь заперта.

Что делать будем?

Ключ! — ревет Митька, — дайте мне ключ! или я за себя не отвечаю.

Какой ключ, говорит Элька спокойно, Бочкарев не ты, он кому попало ключей не дает.

Митя, жалостно: она же там помрет с голоду, она ведь еще такая ма-аленкая, малю-ю-юсенькая. Ей надо непременно молочка. Теплого.