Читаем Вторжение полностью

Макнил, придерживая руками живот, села, прислонилась к стене, закрыла глаза. Вытащив из пищевого контейнера тубу с мёдом, Литвин вложил ей в руки, сказал: «Перекуси!» — и уставился на бурую субстанцию. В данный момент огромный мозг-Корабль не был для него чем-то абстрактным или таинственным, существующим только в ментальной сфере; впервые он видел часть существа, столь не похожего ни на людей, ни на пришельцев, но всё же имевшего разум или какое-то его подобие.

Он повернулся к Йо и спросил:

— Эта тварь, что управляет Кораблём, всегда была такой большой?

— Нет. Они питаются и растут.

— Питаются? Чем?

— Точно не знаю. Кремний, вода, что-то ещё… Чем обильнее пища, тем быстрее рост.

Макнил задремала. Лицо её было бледным, утомлённым, под глазами залегли глубокие тени, прядки рыжих волос свешивались на лоб. Силы её на исходе, понял Литвин. Впрочем, и его тоже — после приступа ярости и болевого шока он чувствовал себя опустошённым. Он не знал, что делать, ибо любое развитие событий приводило к позорному плену или гибели. Может быть, лучший выход — вернуться в модуль и стрелять, пока не окочуришься… Но что тогда будет с Йо и Макнил?..

«Корабль, — позвал он, — мы направляемся к Земле?»

«Да».

«Какое время займёт перелёт?»

«Около двух циклов. Сорок два часа в земных мерах времени».

«Земля собирается сражаться?»

«Вряд ли. Ваши правители не хотят рисковать. Они предпочитают… — Корабль смолк, подыскивая термин, — откупиться. Соглашение уже достигнуто».

«Где мы приземлимся?»

«На Южном полюсе. В Антарктиде».

«Но почему? Там только холод и лёд…»

«Температура не имеет значения. Там вода. Большие массы замёрзшей воды».

Антарктида! Дьявол, Антарктида! Литвин в отчаянии прикусил губу. Это было последним ударом; даже покинув Корабль, с Южного полюса не сбежишь. Нужен транспорт, что-то вроде «грифа», быстрое, надёжное… Если б он мог справиться с модулем!

Йо обняла его, прижалась щекой к щеке, и отчаяние отступило. Её аромат был словно глоток целительного бальзама.

— Спи, девочка, спи, — шепнул Литвин.

— Ты забыл, что фаата не спят. — Её дыхание щекотало ухо. — Это земной обычай. Мы восстанавливаем силы в т’хами.

Он улыбнулся.

— Если не будет т’хами, ты, наверное, вспомнишь о сне.

— Нет, не вспомню. Не хочу! Сон — потерянная жизнь, а она и так коротка, слишком коротка.

— Но я не могу обходиться без сна, — сказал Литвин. — Что же ты будешь делать в это время?

Тёплые губы Йо коснулись шеи.

— Смотреть на тебя… думать о тебе… ждать…

Веки Литвина сомкнулись. «Корабль, — окликнул он, уплывая в сны, — Корабль…» — «Слушаю». — «Ты говорил о соглашении с людьми. Фаата будут его выполнять?»

Ответом были тишина и чувство горечи, будто Корабль оплакивал весь обречённый на погибель род людской. Смутные картины явились Литвину: он видел, как превращаются в пыль земные крейсера, заатмосферные доки, обсерватории и станции, как полыхают города и мечутся людские толпы среди обгоревших остовов зданий, как расцветает багровый фонтан над Лунной базой, как рушится привычный мир. Боевые модули фаата висели в небе, выплёскивая струи пламени, курились дымом руины, и по засыпанной пеплом земле тянулись колонны невольников, бесконечные, как шествие изгнанных пожаром муравьёв. И сам он, Павел Литвин, брёл в одной из этих колонн, согнувшись под грузом скорби. Тхо, частично разумный, упустивший свой шанс…

* * *

В пятиугольной камере они просидели больше суток, питаясь скудными запасами армейского рациона и почти не разговаривая. Макнил большей частью дремала, то ли потому, что на неё ещё действовал сонный газ, то ли страшась случившихся с ней изменений и не желая ни думать о них, ни возвращаться к реальности. Йо тоже была не в лучшей форме; личико её осунулось, глаза потускнели, и теперь она походила на фею, лишённую магического дара каким-то недобрым колдовством. Возможно, она яснее Литвина понимала всю безнадёжность ситуации: или они умрут в этом тесном отсеке, или, гонимые жаждой и голодом, выйдут из своего убежища — с тем же фатальным результатом. Кажется, Йо страшилась смерти. Человека, обречённого на неё, утешает и поддерживает память; перебирая жемчуг побед и удач, порывов страсти и детских радостей, легче смириться с неизбежным. Йо вспоминать было нечего, кроме любви, краткой, как взмах её ресниц.