Она проводила его взглядом. В черепе, между глаз, заныло. Она откинулась на спинку сиденья. Невыносимо было думать о будущем, об объяснениях, оправданиях, внимании. Все это казалось непосильным бременем. Она думала об этом как о бремени, о тяжести, о каком-то веществе, о чем-то физическом, давящем на нее. Ей не хватало воздуха. Она представила, как утром будет смотреть в глаза Чарди. Подумала о боли, которую испытают ее родители. Она не могла этого вообразить.

Она наблюдала. Улу Бег постучал в дверь. Его пистолета не было видно; наверное, он спрятал свой "скорпион" под твидовым спортивным пиджаком.

Дверь открылась. Курд заговорил с кем-то. Что он говорит? Ей хотелось плакать. Она была так напугана.

Чарди постучал в дверь квартиры Джоанны.

Никто не открыл.

– Джоанна? – крикнул он в деревянное полотно. – Джоанна?

Что за чертовщина?

Глава 32

Лихорадка трепала Тревитта все сильнее и сильнее, погружая его в бескрайний водоворот недомоганий, каждое из которых разрасталось и разгоралось, становясь все нестерпимее. А поскольку его воображение всегда и так было непомерно развитым, впечатления оказались невероятными. Его фантазии были сотканы из насилия и секса и крутились вокруг тела женщины, лежащей в луже собственной крови. Но вскоре они начали утрачивать свою яркость. На вторую ночь в голове постепенно начало проясняться. Было очень холодно. Воздух обжигал легкие. Он натянул что-то на себя, какое-то тонкое одеяло, совсем не дающее тепла.

Когда на третий день он очнулся, то обнаружил, что находится в каменной хижине с незастекленными окнами, печью с какими-то горящими деревяшками и земляным полом, по которому бродили куры, охраняемые парой безразличных шавок. Его охватило ощущение, как будто он угодил в какой-то фильм, и он принялся оглядываться вокруг в поисках скота. Но нет: рядом была лишь массивная человеческая фигура, в которой он не сразу узнал Рамиреса. Тот сидел в его, Тревитта, желтых штанах, с его, Тревитта, "береттой" за поясом, и читал фотороман, заголовок которого можно было перевести с испанского как "Поделом юной нахалке". Рамирес сидел, водрузив ноги в ковбойских сапогах на стол, и жевал жирную куриную ножку из "Эль коронеля" (от полковника Сандерса из Кентукки: Тревитт заметил раскрытый картонный бочонок с эмблемой "KFC" на полке).

Тревитт с трудом приподнялся; его шатало от слабости.

– Хочешь крылышко? У нас осталось крылышко, – такими словами приветствовал Рамирес человека, который спас ему жизнь.

– Мне очень хреново, – заплетающимся языком сказал Тревитт по-английски.

– Да и вид у тебя хреновый, – ответил ему Рамирес, также по-английски.

Тревитт простонал. Голову как будто стискивали изо всех сил металлическим обручем.

– Где мы? – спросил он, дрожа, и заметил, что перед лицом у него клубится большое белое облако смерзшегося дыхания.

– Ха! – взревел восхищенный Рамирес. – Господи Иисусе, этой девчонке и в самом деле всыпали по первое число!

Он с теплотой и восторгом посмотрел на комикс.

– Да уж, тоже мне, нашлась принцесса. Получила по мягкому месту палкой! Ты в горах, друг мой. Высоко-высоко. Далеко от города.

Тревитт изогнулся, чтобы выглянуть в окно. Вдалеке сверкала на солнце зубчатая гряда гор. Хаотичные взлеты и падения линии горизонта могли бы символизировать кривую его везения за эти последние несколько дней.

– Здесь появился на свет Рейнолдо, – сообщил Рамирес, – в этой деревушке, еще до того, как сюда пришло электричество. Он приезжал сюда на охоту.

Мексиканец улыбнулся, обнажив два золотых зуба, которых Тревитт прежде не замечал. Золотые зубы? Это уже начинало совсем походить на кино.

– Кто были те люди? Убийцы? – по-испански спросил Тревитт.

– Кто знает? Это загадка. Мексика полна загадочного. Это страна загадок.

Рамирес рассмеялся.

– Бандиты? Сутенеры? Наркоторговцы?

Рамирес расправился с куриной ножкой и швырнул обглоданную косточку через всю комнату в угол, где на нее набросилась собака, а сам обтер ладонь о штаны. У Тревитта возникло такое чувство, как будто он очнулся в пещере Циклопа.

– Он делает отличную курицу, – заметил Рамирес, – этот полковник. Готов поручиться, что он богач.

Он зевнул и взглянул на Тревитта.

– Вот что я скажу вам, мистер. Когда идешь отлить, нет-нет да и вымокнешь. Вы меня понимаете?

– Э-э...

– Оскар Меса, он вымок. Семья Хуэрра из Мехико, да кто угодно. Это может аукаться еще многие годы.

Тревитт встал на нетвердые ноги и, когда выпутался из куцего одеяла, обнаружил, что облачен в дешевые полотняные штаны, одежду крестьянина. Он кое-как доковылял до двери. За ней виднелся загон для коз, мусорная куча, грунтовая дорога, стремительно сужающаяся до тропинки, и бурое море заскорузлых, складчатых, пыльных, каменно-холодных и безмолвных гор.

– Где мы, черт побери?

Внизу виднелись какие-то деревья и долина, там и сям мелькали возделанные поля. Но это был дикий край, необузданный, высокогорный и бедный.

– Неподалеку от Эль-Пломо. В горах Сьерра-дель-Каррисаи. К западу от Ногалеса. Милях примерно в шестидесяти.

– А где все остальные?