— Ой, я не умею!..

— И я не умею, но думаю — научимся.

— Возьмешь меня в помощницы? — спросила Аня с улыбкой.

— Возьму, если пойдешь! — храбро согласился Алеша. — Приходи на собрание, Антонов обо всем расскажет.

Через час возле небольшого амбарчика, где хранилось бригадное имущество, Антонов уже произносил перед односельчанами речь. Говорил он громко, напористо, зорко всматриваясь в лица женщин:

— Мы с вами, пока гнали скот, привыкли к легкой жизни, привыкли ничего не делать. Сейчас все пойдет по-другому. С завтрашнего дня я заведу новый порядок: все до единого на трудовой фронт! Никаких больных, слепых, хромых! В правлении сказали ясно: для нашего скота нет ни грамма кормов. Все, что накосим, то и будет кормом. Потому я требую дисциплины, железной дисциплины. А кто будет нарушать, с того буду спрашивать по законам военного времени. Вот так!

Детишки, шнырявшие между взрослыми, притихли, зато женщины загомонили. Алеша был обескуражен: бригадир говорил вроде те же слова, что и Лобов, но выходило почему-то совсем другое…

Тамара Полякова, прислонясь к углу амбара, презрительно улыбалась. Ее обычно ласковые серые глаза зло глядели на Антонова.

— Страсти-то, страсти! — произнесла она насмешливо. — Сохрани бог, небо провалится — всех перепелок подавит!.. Ты кому, бригадир, грозишь: дисциплина, закон военного времени?!.

Ее поддержала Евдокия Сомова. Выступила вперед в сбитом набок платке, из-под которого торчали клочковатые, как пакля, волосы:

— Что-то больно круто рассудили в правлении: ни грамма кормов! Это что ж, колхоз от нас отказывается? Не по-советски получается!

Алешу словно что подтолкнуло: опасаясь, что его кто-то остановит, он заговорил торопливо:

— Председатель не так сказал! Он сказал, паек нам дадут! Он говорил, что косить надо… Немцы до Сталинграда дошли. Мы должны сами косить, потому что колхоз все отдал для фронта!

Тут он нечаянно посмотрел на Аню, увидел ее широко открытые глаза, сбился и умолк. Ему стало стыдно: тоже мне, оратор выискался! Но ему так хотелось сказать о том, что он понял и почувствовал там, в правлении…

К Алешиному удивлению, его бессвязная речь была принята всерьез, все замолчали. Антонов, видимо, спохватился, что взял слишком круто, и сказал:

— Насчет кормов — я добьюсь помощи. Вы меня знаете, я слов на ветер не бросаю! И насчет пайка — дадут паек! Но главное, надо косить сено.

Сомова озабоченно вздохнула, плотней запахнула полы своего пальто с нарядными роговыми пуговицами.

— Нас, Веньямин Васильевич, не надо заставлять работать, мы сами пойдем. Но и ты позаботься: двое мальцов на руках, куда мне с ними на сенокос?

— Косить будет молодежь, — заявил Антонов. — Я брата своего, Степана, посажу на лобогрейку, Алексей вот, Торопов, будет косить!

Тамара повела бровью в Алешину сторону:

— Молоды больно работнички!..

— Ничего, — возразил бригадир, — справятся! Я сам бы пошел на косилку, да рука болит.

Он для наглядности поднял правую руку, перебинтованную выше запястья.

Попросил слова дед Митя.

— Я, конечно, в бригаде недавно и выступать мне вроде рано. Все ж скажу: дел у нас много, а людей мало. Надо думать, как распределить работу. Чтобы каждый знал, кому, как говорится, лежа работать, а кому стоя дремать…

Антонов уверенно кивнул:

— Насчет распределения — моя забота. Завтра утром вот здесь, на амбаре, будет висеть список, кому какой наряд.

7

По ночам Алеше снились длинные валки сухой травы. Стрекотали ножи косилки, мотались перед лицом крылья лобогрейки, скошенная трава ложилась на полок, и Алеша, напрягаясь всем телом, так что кололо в боку, сгребал и сбрасывал ее с полка. Взад-вперед ходили треугольные ножи, мотались крылья, соленый пот заливал глаза, а позади косилки оставались длинные валки сена, которые казались диковинными змеями, лежавшими поперек поля.

Даже во сне Алексей чувствовал, как ноют руки, плечи, спина. Просыпаясь утром в нетопленом доме, он испытывал желание забраться куда-нибудь в темный и теплый уголок, свернуться калачиком и снова уснуть. Но за окном уже слышался голос Степки:

— Тетя Аня, Лешка поднялся?

— Встает, поднимается уже! — отвечала мать, и тут уже не было никакой возможности лежать под одеялом.

Алексей поспешно вставал, одевался, шел к умывальнику. Холодная вода обжигала лицо и сразу прогоняла дремоту. На столе его ожидала тарелка с супом: прозрачная, без единой жиринки, вода и черные ржаные клецки в ней. Клецки эти давным-давно опротивели ему, но никакой другой еды у них не было и не предвиделось. Наскоро похлебав этого варева, он брал фуражку, телогрейку и бежал к конюшне. Солнце только поднималось, и вся степь была покрыта серебристым инеем — начались заморозки.