Читаем Всешутейший собор полностью

В.М. Мультатули, автор книги «Расин в русской культуре» (СПб, 2003), считает, что в сравнении с первым переводом «Андромахи» на русский язык (1790) «перевод графа Д.И. Хвостова лучше, смыслового соответствия с Расином больше». Трагедия выдержала 5 изданий.

Мы рассмотрели далеко не все произведения Хвостова XVIII века, но и приведенные тексты позволяют судить о неординарности личности этого словесника, его своеобычности и широких культурных интересах.

Как же сложилась далее его творческая судьба? В 1802 году выходят в свет его «Избранные притчи из лучших сочинителей. Российскими стихами». Хвостов всемерно стремился придать этой книге особую авторитетность: на титульном листе он не преминул указать, что является «членом Российской Императорской Академии»; в посвятительном письме великому князю Николаю Павловичу сравнил свой труд с изданием «Притч славнейшего в сем роде на Российском языке сочинителя Сумарокова»; «Предуведомление к читателю» освятил именами Эзопа, Федра и Лафонтена и увенчал хлестким эпиграфом:

Но по иронии судьбы именно «Избранным притчам…» суждено было стать первопричиной пересмотра отношения к Хвостову и его поэзии. Сперва вокруг книги установился своего рода заговор молчания: ни один литературный журнал не откликнулся на ее выход. А спустя некоторое время уничижительные оценки, насмешки, колкие эпиграммы так и посыпались на голову сочинителя. Что же вызвало нарекания критиков? Традиционно считается, что Хвостов подвергся осмеянию как архаист и ревностный приверженец обветшавшего классицизма, но многим его притчам как раз претит разумная логика – они явно выламываются из этой художественной системы. Вот что пишет о них литератор М.А. Дмитриев: «В его сочинениях сама природа является иногда навыворот. Например, известный закон оптики, что отдаленный предмет кажется меньше; а у него в притче “Два прохожие” сперва кажется им издали туча; потом она оказалась горою; потом подошли ближе, увидели, что это куча. У него в тех притчах осел лезет на рябину и крепко лапами за дерево хватает; голубь разгрыз зубами узелки; сума надувается от вздохов; уж становится на колени; рыбак, плывя по реке, застрелил лисицу, которая не видала его потому, что шла к реке кривым глазом; вор – ружье наметил из-за гор». Поводом для беспощадных издевок послужила притча «Осел и рябина». Осел выступает здесь в роли эдакого трансвестита, ибо в ходе повествования меняет свой пол и преображается в ослицу. А в притче «Ворона и сыр» Хвостов вместо клюва наделил ворону пастью.

Не удивительно, что Хвостов, последовательный классик в теории, объяснял подобные «бессмыслицы» именно доводами разума. «Притча моя “Ворона и сыр”, – писал граф, – взята из Эзопа, Федра и Лафонтена. Я говорю: “И пасть разинула”. Пускай учитель натуральной истории скажет, что у вороны рот или клев. Пасть только употребляется относительно зверей, но я разумею здесь в переносном смысле широкий рот и рисую неспособность к хорошему пению. Простолюдины говорят про человека: “Эк он пасть разинул”».

Однако другому ревностному классику, Н.Ф. Остолопову, это отнюдь не помешало отнести его притчи к разряду поэтической «чепухи». Он писал: