Однажды, во время урока ко мне подошел Миллер и прошептал: «Ты видел?» И указал на Ребе. Ребе сидел за столом, и его трясло. «Знаешь, это уже не первый раз», – сказал он. Я говорю: «А я не видел! Как же так?!» И вот тут-то я и испугался, тут же подумал: что-то надо с этим делать! А это были уже сердечные приступы. Я так понимаю, что это уже был инфаркт! Он уже переносил инфаркт на ногах и никому ничего не говорил. Умышленно не говорил.

Я сразу же позвонил знакомому врачу. Он привез кардиограф. Мы сделали кардиограмму. И врач сказал мне: «Я считаю, надо срочно ехать в больницу. Что-то нехорошее с ним происходит. Я даже с вами поеду».

И мы поехали в больницу Бейлинсон. Я знал, что у РАБАШа крепкое сердце, но, чтобы вот так восстанавливаться, за минуты, за час какой-то, я не предполагал, что это возможно! Ребе снова снимают кардиограмму, уже в больнице. – все в порядке. Кардиограмма показывает: абсолютно здоровое сердце, ровный пульс, наполнение – все, как у ребенка.

Нас хотели отправить домой, но я настоял, и нас сначала перевезли в отделение для сердечников. А потом, все-таки, перевели в общее отделение. Подумали, ординарный случай, ничего срочного.

Врачи ведь относились к этому просто: для них это не был великий каббалист, последний каббалист в своем поколении. Для них это был 85-летний старик, 1906 года рождения, он уже столько пожил.

«Бе тох ами анохи ёшевет» – «я пребываю в своем народе»[69]

Я не отходил от него два дня. Помыл его, сменил пижаму, закутал в одеяло, сидел все время рядом.

В общей палате было 6–8 человек, такие же старики, как он. Один из них стонал беспрерывно, и я решил настоять, чтобы вернули РАБАШа в отдельную палату. А Ребе мне говорит: «Не надо, Михаэль, бэ тох ами анохи ёшевет… Ты иди спокойно, я посплю сейчас, чувствую – засну, иди. Приезжай ко мне завтра утром пораньше, я хочу успеть одеть тфилин». И потом берет меня за руку и говорит: «А это вот тебе тетрадка “Шамати”, – и дает мне свою синюю тетрадь, с которой никогда не расставался, просто вкладывает мне ее в руку, – возьми ее себе и занимайся по ней. А теперь иди».

И я ушел. Оглянулся перед тем, как выйти из палаты, он приподнял руку, прощаясь.

Так я и вышел. Еще подумал: «Почему он отдал мне свою тетрадь?! Почему отдал именно сейчас. Что он этим хочет сказать?!» Я подумал об этом, но не понял тогда, что так он прощается со мной. Он отдавал мне самое дорогое, то, что пронес через всю жизнь, – записки отца, с которыми не расставался. Сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне удивительно и странно думать, почему я не остался, почему согласился с ним, как он сумел «усыпить меня». Но снова и снова понимаю, что ничего я не мог сделать, что все в руках Высшего, и все, что не делается, делается Им, и мы ничто перед Ним, ничто!

Так он ушел

На следующий день я почему-то задержался на уроке. Потом поехал домой, забрал овсяную кашу, которая Оля сварила для него, он просил, с молоком, без сахара. Пока приехал, пока пришел к нему, было уже пол седьмого утра. Я помню точно, я еще посмотрел на часы, как сейчас вижу их стрелки, как будто они замерли.

Он лежал, повернувшись к окну, сжавшись, как ребенок, я сразу все понял, подбежал, услышал его дыхание. Он задыхался. И никому не было до этого дела! Никто не забил тревогу, не крикнул врачей!.. Вокруг лежали одни старики, они и не слышали, что Ребе задыхается, он лежал тихо, не стонал. Я позвал его: «Ребе! Ребе!..» Он не ответил. Я побежал за врачами.

Врач посмотрел на него, сразу все понял. Принесли дефибриллятор. Пытались запустить сердце. Врачи работали над ним, наверное, часа два. Я хотел остаться в палате, но меня вывели в коридор.

Я стоял в коридоре, через окно была видна палата. Я видел, как они работают. Они действительно старались, как могли. Не отходили от него, делали внутривенные уколы. А я стоял и понимал, что у меня на глазах умирает самый близкий на свете человек, ближе нет никого. И не будет.

Но во мне не было паники. Он все-таки приготовил меня к своему уходу.

Так он и умер, не приходя в себя.

Врач вышел, он был весь в поту, такой здоровый парень, сказал мне: «Все». Я кивнул. Дальнейшие свои действия помню смутно. Позвонил Ольге, потом позвонили Фейге, Миллеру, они приехали быстро, приехали сыновья РАБАШа. Очень много наших собралось, весь коридор был забит учениками, родственниками. Я курил сигареты одну за одной.

РАБАШа увезли в морг. Врач передал мне его часы. Все.

Ушел и остался

Что было потом.

Похороны были в тот же день, в пятницу. В религиозной газете «Амодиа» появилось сообщение:

«15 сентября 1991 года «На исходе праздника Рош а-шана [РАБАШ] почувствовал себя плохо и был срочно доставлен в больницу “Бейлинсон”. Приверженцы и почитатели молились о его выздоровлении, однако в пятницу, в 7 утра он вернул душу Создателю. У его постели стояли сыновья рав Шмуэль и рав Йехезкель, и его доверенный Михаэль Лайтман».