Читаем Все романы полностью

Утром он сдал на трешку бутылок, вскипятил в единственной старой кастрюльке чаю (и чайник забрала!), пожалел об отсутствии утюга — брюки погладить. Надо было как-то жить, устраиваться куда-то на работу. Уволенному по статье объятия не раскроют, но есть знакомые, на худой конец бюро по трудоустройству.

И тут позвонили в дверь.

— А Нина (жена) просила иногда зайти к тебе, посмотреть, как живешь… — зачастила было соседка и осеклась, с легким страхом глядя на Анучина. — Болеешь, что ли?.. — участливо и жалостно спросила она.

— Здоров, — криво улыбнулся Анучин, чувствуя себя действительно погано: опохмелиться требовалось, кислая медь подкатывала из желудка в рот, прошибал пот, дрожь продергивала.

— Ой, я врача сегодня вызвала, на работу не пошла, потому и проведать тебя решила… — засуетилась соседка. — Пойдем ко мне, хоть чайком напою… Нина уж тоже, разве можно так человека бросать, ну совсем без понятия…

От неожиданного участия Анучина прошибла слеза, еле сдержал, признательный за понимание и жалость.

Врачиха пришла через час, когда Анучин, напоенный хорошим чаем, накормленный домашними котлетками и салатом, от которых отвык сто лет назад (бесконечно длинными казались последние тяжкие дни), вздыхал по домашнему уюту и поглядывал на часы — пора идти обивать пороги…

В другой комнате врачиха быстро осмотрела соседку, затем донесся приглушенный разговор: соседка просила осмотреть и его («Страшно изменился!»), а та не соглашалась — не оформлен вызов, почему из другой квартиры, порядок есть порядок… Последовала пауза, и Анучин решил, что соседка просто сунула ей пару рублей, чтоб не кочевряжилась; он преисполнился дополнительной благодарности, а о врачихе подумал с неприязнью, скверно.

— Та-ак… — пробормотала врачиха, немолодая и толстая, оттягивая ему вниз веки. Она сразу посерьезнела, сделалась деловитой и перестала торопиться. Посмотрела язык, поднесла зачем-то к носу нашатыря, посчитала пульс. — И давно это у вас? — отстраненным голосом спросила она.

— Что? — не понял Анучин, начиная беспокоиться.

— Кровь в моче часто бывает?

— Н-не было… — недоуменно ответил он.

— Рубашку снимите… Больно? А так?

Она постукала ему согнутым пальцем по почкам, склонив голову набок и прислушиваясь, как дятел. Уложила на кровать, долго мяла живот, больно пихнула пальцы под ребра…

— Выпиваете? — осведомилась она утвердительно. — Конечно… Печень беспокоит часто? М-да, организм молодой, подавляет симптомы… — вздохнула она, словно о чем-то решенном.

Смутная тревога разрасталась в Анучине. Врачиха же сделалась ласкова и фальшиво весела. Присев к столу, достала ручку и бланк.

— Вы не волнуйтесь, — успокоила она, — пока трудно сказать что-либо определенное, но необходимо полечиться, голубчик. Возьмите, вот направление на госпитализацию, пойдете в приемный покой; адрес указан.

И, мгновенно надев пальто, удалилась под воркование соседки.

Анучин держал зеленоватый листок направления и с холодным ужасом раз за разом перечитывал: «Онкологический диспансер».

Белый и трясущийся, он сел на кровать и застыл. Нет. Не может быть… Не может быть!!!

А врач, покинув подъезд и свернув за угол, оглянулась, и к ней подошел Звягин, подняв от мелкого дождика ворот черного глянцевого плаща и мурлыча «Турецкий марш».

— Как дела, Женя? — спросил он довольным голосом.

— Только по старой дружбе и твоему отчаянному настоянию пустилась я на это очковтирательство, — сердито сказала Женя.

— Поверил?

— Еще бы нет! Перетрусил ужасно. Нагнала я на него страху…

— Умница, — сказал Звягин. — Это полезно. Это необходимо. Пусть потрясется. Пусть его проберет. Может, дойдет тогда, что быть живым и здоровым лучше, чем мертвым и больным. А то, видите ли, хотеть ему нечего! Стоп, — в этой кофейной дают по утрам свежайшие пирожные. Ты любишь «картошки»?

— Звягин, ты все забегаловки в Ленинграде знаешь?

— Волей-неволей. Если «скорая» хочет быть сытой — надо использовать свободную минуту там, где она тебя застала.

…В диспансер Анучин не пошел — было страшно. В паническом ознобе безостановочно ходил по квартире, ободранной, замусоренной; повторял себе: «Нет! Не может быть! Нет!»

К двум часам ночи он сломался окончательно. Воля иссякла. Он подвел итог, оказалось — жизнь кончена, все, приехали… как быстро!! Как быстро!!

О, если б можно было начать жить сначала! Да не сначала — хоть бы еще немного! Хоть до пятидесяти, да что — до сорока! Еще бы хоть пять лет!..

О, если б ему пожить! Как глупо, как мгновенно все пронеслось! Как хорошо все было, и как нелепо, вдруг, все кончилось! И поздно, поздно, ничего уже больше не будет, ничего!..

Он зарыдал. Ночные страхи терзали его. Ужас смерти леденил сознание. О, он соглашался сейчас на что угодно: всю жизнь провести в одиночном заключении, на зимовке среди льдов, работать по двадцать часов в день, быть глухим, слепым, парализованным, — но жить, жить! Какое это счастье — жи-ить!..

В призрачном рассвете прошедшая жизнь рисовалась ему фантастической и прекрасной сказкой. Сын, жена, друзья, работа, здоровье, деньги… как счастлив он был!