Читаем Все романы полностью

В последний раз заплакал он тихими горькими слезами по своей замечательной и кончившейся жизни, и стал собираться в диспансер.

Долго изучал себя в зеркале: глаза желтые, больные, лицо осунулось. На виске и над ухом блеснули седые волоски — еще вчера их не было… (Были, да отродясь он себя так скрупулезно не разглядывал.)

В регистратуре на первом этаже сестра выдала ему номерок с цифрой кабинета и фамилией врача и сняла телефонную трубку:

— Даниил Семенович, к вам больной. Да, по направлению. Да, оттуда…

Врач обращался с ним равнодушно, как с бревном. Осмотрел бегло, посопел мрачно, что-то записывая в карточке.

— В лабораторию. На анализы. На рентген. Завтра к половине третьего — ко мне.

— Что у меня? — решился выговорить скованный покорным животным страхом Анучин.

— Печень — орган серьезный, — неопределенно и веско сказал врач. Годами он был не старше Анучина, наверное, а полголовы седой — тоже работа у человека… — А у вас еще фактор риска — алкоголизм, так? Оперативное вмешательство необходимо… сначала посмотрим анализы, снимок. Следующий!

Анучин высидел очереди, сделали ему снимок в двух позициях, взяли целый шприц крови из вены…

Более суток не находил он себе места. Выпить врач запретил категорически. О еде он забыл начисто. Мерил шагами ночные улицы, как заведенный, и шептал себе под нос всякое. И считал часы и минуты.

Врач недолго рассматривал его снимки и анализы и отодвинул со словами: «Все ясно».

От этой ясности Анучин оледенел в параличе.

— В понедельник приходите — положим вас, — сказал врач. — Бояться не надо, хирурги у нас хорошие, будем надеяться на лучшее. Положение серьезное. — Казенно и равнодушно звучал его голос. Да он так всем, наверное, говорит, понял Анучин с жутью.

Врач снабдил его двумя склянками таблеток: желтые — по штуке дважды в день, оранжевые — при боли в животе или в подреберье.

…Он пластом лежал на раскладушке, мучительно прислушиваясь к ноющему животу. Лекарство помогало ненадолго. Ночью его вырвало. «Вот оно… Не много осталось…»

Воспоминания и мечты мешались с провалами сна. Ах, если бы произошло чудо, открылась вдруг дверь — и вошла Нина… В ногах бы ползал. Хоть увидеть бы, припасть к ней, хоть на минутку… И при звонке в дверь он вскинулся и побледнел: она! она! пришла!!

Но пришла лишь соседка — проведать, спросить о здоровье, и на лице ее Анучин прочел свой приговор. Соболезновала она, мысленно хоронила его. И все равно полегчало горемыке от человеческого голоса, участия.

Она кормила его ужином, ее муж беседу вел, — Анучин что-то через силу отвечал, слабо понимая; вяло жевал. У них гость сидел, уверенный такой, резковатый, виски седые, одет отлично. Из начальников, преуспевает, равнодушно подумал Анучин, этот небось на здоровье не жалуется. Но находиться среди здоровых, полных жизни и сил людей было отрадно, он немного успокоился, ожил: есть еще где-то на свете нормальная жизнь, рядом с ними казалось, что и у него все не так кошмарно… На миру и смерть красна, да, верно, подумал он.

Постепенно стал доходить смысл вопросов, которые задавал ему гость, Леонид Борисович.

— Найдется у вас несколько свободных дней?

— Найдется… — попытался показать усмешку Анучин.

— На даче кое-что подремонтировать надо. Деньгами не обижу. Жить удобнее там же: постель, питание. Но деньги, естественно, по окончании работы — чтоб не… отвлекаться.

Анучин уцепился с радостью. А куда ему торопиться — в операционную и на кладбище? Он взвесил: лечь в больницу можно и на неделю позже, един толк, уж лучше оттянуть — пожить недельку в человеческих условиях, отвлечься делом, и матери-старухе послать сотню-полторы напоследок… да.

— Завтра и отправимся, — подвел итог Леонид Борисович. — Я за вами заеду. На яхте ходили когда-нибудь?

— На яхте?.. — не понял Анучин. — Нет.

— Оденьтесь потеплее.

Анучин не сказал, что утеплиться ему нечем, кроме старой нейлоновой куртки: что не сперли, то загнал… (Не знал, не знал он, кто перед ним сидит, — тот, кто всего-то три недели назад тащил его пьяного домой, а сейчас сминает и лепит его судьбу, как гончар мнет ком глины, создавая сосуд. Не знал, что живот ноет от самовнушения, что тошнота — от волнения и похмелья, что лекарство его — декамевит, невиннейшие поливитамины для беременных; ничего он не знал. А если б знал? Пил бы дальше?)

От Крестовского острова в суете яхт-клуба отошли вечером — пока возились, пока то-сё. Медленно удалялись эллинги со шверботами, лавирующие у берега виндсерфинги, мачта с трещащим флагом.

Красные закатные облака ползли по красному небу. Задувало с Балтики, прохватывало.

— Волну разведет, — сказал Звягин, щурясь, развалившись в корме и пошевеливая румпелем.

— Веселее идти будет. — Друг его, молодой, лохматый, похохатывал, скаля зубы. — Ровнее на руле! — Хмель, застарелый и глубинный, вылетел из Анучина на ветру.

Вышли в залив, оставив позади справа далекие краны порта, береговые сооружения в вечерней дымке.

Медное солнце валилось за черный срез тучи. Волна шлепала в скулу, рассыпаясь брызгами. Чайки пикировали и подхватывались у самой воды с пронзительными криками.