Читаем Все романы полностью

Жена сопоставила его давешнее опоздание, телефонный звонок насчет пьяницы, груду книг на журнальном столике, четыре бутылки из-под молока; и тут Звягин, подтверждая худшие ее подозрения, замурлыкал «Турецкий марш», что было уже признаком совершенно безошибочным.

— Опять разворачиваешь свою благотворительную деятельность? — посетовала она. — Пьяненьких жалеть будем, носики им утирать?

— Ты меня знаешь, — укорил Звягин, — я человек жестокий, холодный и, в общем, ко всему равнодушный. (За своей дверью фыркнула дочь.) — Будь моя воля, всех алкашей я бы изолировал от общества, ввел на спиртное карточную систему, и дело с концом.

— Что ж тебе мешает? — высунулась дочь.

— У меня специальность другая, — объяснил Звягин.

Ночью он сидел на кухне и читал «Джон Ячменное Зерно» и «Буйный характер Алоизия Пенкербена» Джека Лондона, «Мою жизнь» Гиляровского, «Серую мышь» Липатова и отмеченные галочкой рассказы Чехова. Потом принес из большой комнаты, с верхней полки стеллажа, широкий блокнот (именуемый в доме «Красной Книгой»), перелистал задумчиво, улыбаясь и подмигивая старым записям, и принялся обмозговывать кое-какие соображения, набрасывая пометки черными чернилами. Накатывало знакомое состояние, ни с чем не сравнимое: будущие события воочию разворачивались перед ним, жизнь была увлекательна и полна напряжения. И по мере того, как выстраивались пункты, он наливался веселой и крепкой боевой злобой.

— План спасения очередного утопающего готов? — Вошедшая жена выключила свет (солнце заиграло на стене) и поставила на газ сковородку.

— Помнишь старый анекдот о бедняке, который жаловался на ужасную жизнь? — спросил Звягин. — Ему велели взять в дом курей, собаку, козу, всю прочую живность — а потом выгнать всех разом, и он облегченно вздохнул.

— Ты это к чему? — удивилась жена, разбивая яйцо в гренки.

— Если человек не ценит того, что имеет, а потеряв — жалеет, — сказал Звягин, — тут мы ему помочь можем. Я этого утопающего вообще утоплю, — жестко пообещал он. — Вот когда он пузыри пустит — тогда посмотрим.

Жена не поняла.

— Любому человеку есть что терять, — сказал Звягин. — И обычно он этого не боится. А если повернуть дело так, чтоб ему было чего страшно бояться и было чего отчаянно хотеть? А?

День был свободный, он проводил жену до дверей школы. Купил в киоске газету — и поехал на автобазу, где Анучина работала диспетчером.

— У вас есть к кому уйти? — без предисловий спросил он ее, сидя на диванчике в проходной.

— В каком смысле?..

— Какие-то друзья, родственники, у которых вы с сыном можете прожить пару месяцев? Или место в общежитии?

— Расходиться… не поможет… — померкла она. — А потом, уж тогда он пусть уходит, я тоже имею право на квартиру… И ребенок со мной… а как без отца…

В уголке глаза у нее потекла тушь.

— Вы хотите, чтоб муж бросил пить? — предъявил ультиматум Звягин.

— Конечно…

— Ну так слушайте меня. Никакие доктора вам не помогут, потому что бросать пить он не хочет. Что надо сделать? Чтоб захотел! Отпрашивайтесь с работы, едем в мебельную комиссионку на Марата, — заключил он.

— Зачем?

— Мебель будем продавать.

— Какую мебель?

— Вашу.

— Что?!

— Все объясню. Мы ему покажем небо в алмазах.

Так Анучин, мирно отпивающийся в этот час пивом в своей квартире и соображающий, как уладить прогул, угодил в клещи убийственного плана, начертанного ему ночью Звягиным. Но ничего подобного он не подозревал, а напротив — думал сейчас, что пить он станет меньше, по выходным только, и вообще ничего страшного, с мастером договорится, а с завтрашнего дня берет себя в руки.

Но в руки его взял совсем другой человек. И если имеет смысл выражение «ежовые рукавицы», то здесь речь могла идти, скорее, об «испанском сапоге».

Первый удар постиг его через неделю. В боксе такой удар именуется нокаутирующим.

Пожевав на лестничной площадке сухого чаю (заглушает винный запах), Анучин переступил родной порог — и застыл в непонимании. Озираясь, поспешно прошел в комнату, лихорадочными шажками обежал два раза квартиру и, тяжело дыша, окаменел в позе кролика, загипнотизированного удавом.

Квартира зияла первозданной пустотой. Не было ни румынской стенки, ни цветного телевизора «Горизонт», ни двухкамерного холодильника «Минск-15», ни афганского ковра, ни диван-кровати… но проще перечислить, что было. Была раскладушка, стул и его одежда в углу на газетах. Голый провод свисал на месте люстры.

На проводе висела записка, из коей явствовало, что жена подала в суд на развод, а поскольку алименты с алкоголика не больно вытянешь, то деньги за обстановку будут тратиться на сына. Квартиру же она пока оставляет Анучину, позднее они ее разменяют. Терпение жены кончилось, искать ее не надо, она хочет сама жить нормально и сына вырастить нормальным человеком, а не запуганным психом.

— Так… — молвил оглушенный Анучин, горько усмехаясь. — Отблагодарила… за все хорошее! — Он опустился на единственный стул и тупо уставился на обои, где темные силуэты указывали места несуществующей более мебели…