Приходил врач, сказал, что состояние «аховое», предложил срочно отправить Маргариту в больницу, но Николай Петрович в тот же день увез дочь в столицу. Во-первых, потому, что не слишком доверял местной медицине. А во-вторых, весьма справедливо полагал, что ей не поправиться в обстановке, где все будет напоминать о нем, злополучном Иване Иноземцеве. Правда, прежде чем отправиться, улучил минутку – вошел в Интернет, черканул пару срочных писем, и уж потом, собрав только самое необходимое и ни с кем не попрощавшись, двинулся в путь вместе со своей беспокойной дочерью.

На прощанье окинул печальным взглядом гостиную, ненавистно зыркнул на камин, вдруг вспомнив, как Иноземцев разжигал в нем огонь, сверкая голыми пятками. Вышел на веранду, по привычке вдохнул воздуха. Но сегодня знаменитый вольногорский воздух не порадовал его, ибо был уже не хрустально-звонким, а с неприятным, въедливым дымком. «Вот вам, дорогой Иван Григорьевич, и ваши запреты жечь мусор», – прошептал он с некоторым ехидством и даже злобой. Захлопнул окно с такой силой, что затрепетали, задрожали нервной дрожью ни в чем не повинные стекла.

Все, хватит! Хорошего понемножку. В столицу, скорее в спасительную столицу, мать городов русских.

Узнав о болезни Маргариты, в Москву прилетели Алиса и Гарри, и скоро они все вместе, прихватив с собой «блохастого Бобика» (истинные слова профессора Северова), отправились в Лондон.

Истерзанная душа Николая Петровича немножко успокоилась, умиротворилась. Проводил любимую дочь в аэропорт, слезно распрощался. Дождался информации о взлете самолета. И только после этого позволил себе глубоко-глубоко вздохнуть. Словно гора с плеч! От облегчения даже глаза закрыл – так и стоял в зале вылета с захлопнутыми глазами, словно блаженный какой.

Сказал себе: чем дальше будет непредсказуемая Маргарита от небезызвестного курортного местечка – с его хвалеными водами и променадами – тем, собственно, и лучше. Кто знает, может быть, зашатавшееся здоровье поправлять лучше вдалеке от разрекламированных курортных мест. А уж что касается его собственного здоровья, то ему такие треволнения категорически противопоказаны. Видимо, любить взрослых детей лучше на расстоянии. На большом расстоянии.

По своему поводу Николай Петрович принял единственно возможное решение – в Вольногоры не возвращаться. К счастью, в университете его помнили и ждали: мир не без порядочных людей. На том, собственно, и стоит пока, держится наша противоречивая цивилизация.

В середине лета, читая в «Коммерсанте» очередную статейку о рейдерских захватах, профессор Северов случайно наткнулся на упоминание наделавшей так много шума вольногорской истории:

Статью дочитывать не стал. Во-первых, не захотел будоражить неприятные, мучительные воспоминания. А во-вторых, ему по большому счету было не так уж интересно, чем в результате все завершилось. Газету медленно и методично разорвал на мельчайшие кусочки. Аккуратно собрал их в целлофановый мешочек и сразу отнес в мусоропровод – чтобы и духу их не было в его московской квартире.

Вся эта канитель была уже из его прошлой жизни. Вот так. А как, собственно, могло быть иначе? Каждому сверчку свой шесток, как говорится.

Не без удовольствия выглянул в окошко. Миллионами огней светила, дружелюбно подмигивая и подбадривая профессора Северова, красавица-Москва.

Глава двадцать пятая, в которой пойдет речь про безупречно точную случайность

День у профессора математики Николая Петровича Северова выдался занятым. В девять утра он уже выступал на заседании Президентского совета по науке, в двенадцать его презентацию ждали на конференции Министерства образования, а в два часа, путем невероятных усилий преодолев московские пробки, он обедал у своей будущей тещи – сытно и по-домашнему. Был ее фирменный борщ с пампушками и неизменно удававшиеся ей котлеты.