Читаем Все еще будет полностью

И еще толпа походила на черную птицу – летящую, широко раскинув свои крылья, а Разин был ее клювом… И эту толпу уже ничто не могло остановить, когда в воздухе задрожал его громовой голос:

запел он.

Никто из напавших на Иноземцева, а их оказалось трое, не считая примкнувшего к ним Цариотова, уйти не сумел, и, если бы не прибывшая вовремя милиция, забили бы их до смерти.

Единственным человеком, безучастным к поимке преступников, была Маргарита. Она молча сидела на полу, прижимая к себе милого Ваню и укачивая его, как маленького ребенка. Взгляд ее был неподвижен, по щекам текли слезы. Когда Иноземцева увезли в больницу, она продолжала сидеть на полу, причитая, раскачиваясь и плача.

Дуся, прибежавшая на помощь одной из первых, пыталась ее успокоить, гладила по волосам, говорила теплые слова. Но слова эти не доходили до сознания Маргариты, она не понимала их.

Вскоре появился профессор Северов. Он с трудом уговорил дочь подняться и увел домой, подальше от людских глаз.

Ближе к вечеру вновь появилась запыхавшаяся Дуся. За день как-то осунулась, побледнела. Ее непобедимый румянец впервые куда-то исчез. Увидев Дусю, Маргарита сразу вскочила с постели и присела к столу:

– Говори скорее, какие новости.

– Ивана Григорьевича повезли в Североречинск.

– Зачем так далеко? – забеспокоилась Маргарита.

– Так нужно. Там лучше лечат черепно-мозговые травмы: и специалисты все есть, и оборудование. Разин поехал в больницу следом за Иваном Григорьевичем. Говорит, голова – основная проблема, плюс три сломанных ребра и кровопотеря. Но состояние стабильное, слава Богу.

– Он видел Ваню?

– Нет, не получилось. Вернее, врачи не пустили. Хотя он пытался, конечно, даже хитрости разные употреблял, пытался через окно проникнуть – но этаж высокий, четвертый. Едва не убился, бедолага. Единственно, удалось с врачами переговорить. Так вот, они говорят, что Иван Григорьевич выпутается. Ты не волнуйся, он как ванька-встанька. Сколько ни пытайся его уложить, все равно на ноги встанет.

– Я очень боюсь за него, Дуся. Мне даже страшно подумать, что будет, если…

– А ты на Бога положись и не гневи Его ропотом. Уповай на Господа, как делали предки наши и были спасаемы.

Дуся взяла в свои горячие мягкие ладошки руку Маргариты и зашептала молитву.

Маргарита понемногу успокоилась.

Когда Дуся ушла, беспокойно зашаркали мягкие домашние туфли Николая Петровича. Он вошел тихонько, деликатно – лишь бы не потревожить свою милую дочу. Со стаканом воды и тремя разноцветными таблетками, зажатыми в морщинистой ладошке. После терапии Николая Петровича Маргарита довольно быстро заснула. Вернее, будто забылась, провалилась куда-то в небытие. Пока сон окончательно не сморил ее, беспрестанно возносила молитвы, прося лишь об одном – о скорейшем выздоровлении своего любимого. А иногда обращалась не к Богу, а к Ванюше, как будто он, простой смертный, по какому-то волшебству мог ее расслышать.

«Ты только не умирай, – шептала она, глотая слезы, – я тебя буду любить всякого. Хоть увечного, хоть больного. Ты только выживи. Пожалуйста, выживи…»

Утром встала ни свет ни заря. Засобиралась в Североречинск, к милому Ване в больницу. Положила гостинцев в сумку – в основном соки и фрукты. Пасхальные угощения решила отвезти в субботу, накануне праздника.

День был грустный. Страстная пятница. Колокола на Покровской колокольне молчали и должны были вновь зазвучать только через два дня, на Пасху, – но уже радостно, возвещая жизнь вечную. Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав, – разнесется над затаившимся городом.

Она двинулась к двери, когда ее остановил дрожащий голос Николая Петровича.

– Не надо тебе туда ехать, Рита… Я прошу тебя… Не надо… Он умер… Сегодня утром, в Североречинске.

Все, что было потом, Маргарита помнила очень смутно. Перед глазами постоянно мельтешил заботливый отец с новыми порциями разноцветных таблеток. Впрочем, ее это совсем не раздражало. Она едва замечала его, покорно принимала таблетки, но почему-то уже не засыпала, как накануне. Ей казалось, что кто-то жизнь вынул из сердца, что душа ее совсем застыла и окаменела. Она что-то бормотала себе под нос, и иногда ей начинало казаться, что это говорит вовсе не она, а кто-то чужой, незнакомый.