Читаем Все еще будет полностью

– Я лишь призываю его к разуму, он должен стать чуть реалистичнее, что ли, перестать летать в эмпиреях. Вот он выстроил для себя идеальный мир – правовое общество с человеческим лицом в отдельно взятом курортном городе. La citt`a del Sole[19] на водах, так сказать. А по уму надо бы, прежде чем подхватывать такие красивые идейки, сначала полюбопытствовать, что Томмазо Кампанелла, возмечтавший о Городе Солнца, за свои взгляды двадцать семь лет не на водах провел, а в тюрьме. Вокруг-то мир другой – жестокий, не курортный. Надо настороже быть: в наши лихорадочные времена всякий норовит соседа обчекрыжить. Теперь наш дорогой друг Иван Григорьевич обивает пороги, ищет справедливости по закону. А что такое закон? Как говорится, закон что паутина: шмель проскочит, а муха увязнет. Ну а человек без связей – муха мухой. Помяни мое слово, доченька: наступит день, когда нашего принципиального друга какой-нибудь мухобойщик и прихлопнет. Раз и навсегда. Чтобы впредь повадки не было. Чтобы был человеком разумным и не строил себе воздушных замков. Нет, я бы нисколько не возражал против его желания лезть в омут. Вольному воля! Единственная проблема в том, что утянет с собой и других. Не ровен час, и мы с тобой окажемся в списке пострадавших, попадем под раздачу, так сказать.

Пока Николай Петрович говорил, Маргарита всеми силами сдерживала себя, чтобы по привычке не брякнуть чего лишнего. От титанических усилий налилась нервным багрянцем. Но, к сожалению, в силу порывистости характера не удержалась и, безнадежно махнув рукой, начала – подобно библейской валаамовой ослице:

– Томмазо Кампанелла, папа, сидел в тюрьме за организацию восстания, а Город Солнца он написал, когда попал в тюрьму. Возможно, во многом благодаря тому, что попал тюрьму. Кроме того, я просто уверена, что взгляды Ивана Григорьевича бесконечно далеки от мировоззрения Кампанеллы, приверженца общества тоталитарного. Чего стоит одна лишь идея Кампанеллы подвергать смертной казни тех, кто начал бы румянить лицо или стал носить обувь на высоких каблуках. А его задумка передавать бесплодных женщин в общее пользование еще чудовищнее.

Николай Петрович набычился: раздраженно шевельнул бровью, на лбу надулась жила. Ужас как не любил, когда его поправляли. А тем паче, когда уличали в незнании предмета. Не прощал такого никому, даже своей кровиночке – единственной дочери. В какой-то момент даже грешным делом пожалел, что так вложился в ее образование. Дошло до того, что в сердцах про себя обозвал ее начетчицей, поднаторевшей в словопрениях. И то сказать: буква учит, буква же и портит.

Прочувствовав, что тему про Кампанеллу лучше не развивать, Маргарита переключилась на Иноземцева.

– А что касается Ивана Григорьевича, он сильный человек, – продолжила она спокойно, усилием воли стерев с лица ненужные эмоции. – Я ни минуты не сомневаюсь в том, что он выстоит. Пускай он не хитрее своих врагов – видимых и тайных, не изворотливее их и не разумнее, как ты говоришь. Но он, безусловно, умнее. И он не карась-идеалист, каким ты его представляешь. Я просто не знаю человека более деятельного и решительного. Да, он неразумен в твоем понимании этого слова. Но мир перестал бы развиваться, если бы кругом были одни лишь разумные люди. Мне иногда кажется, что я сама неразумная. Возможно, Иноземцев неидеален и совершил какие-то неведомые мне ошибки, но я бы просто мечтала стать хоть чуточку похожей на него.

Маргарита осеклась. Ей показалось, что она наговорила лишнего. Николай Петрович не отказал себе в удовольствии деликатно отреагировать:

– Я одного не пойму, доченька. Что-то ты стала больно рьяно защищать Ивана Григорьевича. Помнится, совсем недавно я с трудом сдерживал твои критические выпады в его адрес. Воистину, чтобы ты стала относиться к человеку положительно, нужно начать его поносить. Соглашусь: было время, когда я весьма близоруко превозносил заслуги Иноземцева, забыв о вековой народной мудрости. А мудрость эта до боли проста: от трудов праведных не стяжать палат каменных. Вот, собственно, и все. Дальше размышляй сама.

Трудно сказать, к каким еще умозаключениям пришел бы Николай Петрович, если бы не раздался решительный стук в дверь. Не удержался, съехидничал (слава Богу, не слишком громко):

– Кто стучится сильно так? – Это я, Иван-дурак.

В этот момент дверь отворилась, а там Иван Григорьевич Иноземцев собственной персоной. Как говорится, легок на помине. Николай Петрович от такого несчастливого совпадения стушевался, занервничал. Трудно предположить, как бы выпутался из этой щекотливой ситуации (а вдруг все-таки Иноземцев расслышал его эскапады?), если бы не зазвонил спасительный телефон. Вовремя и весьма кстати.