Оставшись наедине с самим собой, был готов стонать от отчаяния. Или даже выйти на набережную и при всем честном народе выть на луну (она, кстати, в этот вечер была самая что ни на есть полная и ярчайшего цыплячьего цвета). Но выть уже не из-за конфуза с Блейлеком, а по совсем другому поводу.

Из-за Маргариты.

Измотала она ему всю душу. И оттого, что такая обольстительная. И потому, что постоянно попадается на глаза, тем самым расцарапывая уже не руку его, а сердце. Но что он мог поделать? Ведь пути другого не было. Надо терпеть и ждать, пока все образуется. Рассказать Маргарите правду было решительно невозможно. Хотя бы ради ее собственной безопасности. Зная ее независимый, бескомпромиссный характер, ни минуты не сомневался, что она в стороне не останется, тут же ринется в бой, наломает дров, а в результате сделает и его самого еще более уязвимым.

А сам-то едва не прокололся: как только почувствовал нежное прикосновение ее локтя, чуть было не выплеснул все наружу. Слава Богу, удержался. Оставалось надеяться лишь на то, что она выполнит его просьбу. И будет ждать.

Столько, сколько потребуется.

Глава двенадцатая, в которой наступает настоящая зимняя стужа

В тот год лед на реке стал рано – когда в двух столицах, почитай, в самом разгаре меланхоличная, нудная осень. И молодого снегу за одну ночь навалило, как в иных российских уголках и за все холода не приносит. Утром пробудились, протерли сонные очи – а за окном картинка совсем другая, как будто позабытая: деревья в пушистом куржаке, кругом белым-бело.

Но вольногорцы были не в обиде, даже с точностью наоборот. Зимой в тех краях не житье, а сплошная масленица. И есть на то свои веские основания. Если лед стал рано и быстро сковал строптивицу-реку – это удача для «жерличника», так как означает, что судак будет отменно ловиться, по меньшей мере, две недели после ледостава. Если холода запаздывают, то к моменту окончательной установки льда активность судачка либо вообще прекратится, либо – в лучшем случае – вяло сойдет на нет. А посему – уж коли природа благоволит, то не трать времени попусту, не зевай, все другие дела в сторонку отложи и с утра пораньше на рыбалочку. Тех же, кто к леденистому, колючему речному ветру непривычный, милости просим в ресторан яхт-клуба – отведать фламбированной рыбки. По всему выходит, что свежий судачок – это первая выгода от ранней зимней стужи.

А во-вторых, с приходом щедрой северной зимы открывается самый скоростной путь из Нагорной Слободы на городскую набережную. И путь этот преодолевается не абы как, а на самых настоящих санках. Автобусом или на машине по объездной дороге кружить минут десять. Есть, конечно, и лестницы, но по ним и у самого натренированного, проворного пешехода уйдет с полчаса, не меньше. Была у Ивана Иноземцева шальная задумка устроить фуникулер или даже лифт в горе за городищем, но до столь героических прожектов руки пока не дошли. Поэтому зачастую и респектабельные горожане не лишали себя удовольствия скатиться с ветерком, вспомнив безудержную, счастливую молодость.

Скоростной спуск по заснеженным улицам стал для вольногорцев и дачников делом столь обыденным и привычным, что исправные саночки были припасены к зимнему сезону в каждом уважающем себя доме. Попадались дизайнерские санки, с затейливыми украсами и наворотами. Кто-то покупал что попроще, прет-а-порте. Как говорится, сообразно достатку и пониманию прелестей жизни.

Даже местные собаки, приобвыкшись с зимними причудами горожан, не сопровождали спускающихся товарищей задиристым лаем, ни за кем не гнались, а ежели паче чаяния и хватали кого за богатый меховой воротник или недобросовестно пришитый рукав, то происходило это исключительно редко – и то обоюдного удовольствия ради.

В месте спуска – недалеко от яхт-клуба – набережная была предусмотрительно перегорожена, для безопасности отчаянных горожан. Быстро миновав ее, саночки стремглав вылетали на скованную толстым прозрачным льдом реку. А там уж, не успев перевести дух, вольногорцы становились невольными пленниками магии необъятного белого пространства, сила которой многократно возрастала от порывистого пронзительного ветра, безудержно гнавшего мириады колких снежинок вдоль великой реки.

Катание на санках Николай Петрович не без основания считал занятием, не соответствующим его солидному возрасту и положению. И все же среди спускавшихся с горы морозным воскресным утром можно было увидеть и московского профессора с дочерью. Хандра Маргариты начала серьезно беспокоить Николая Петровича, и он посчитал, что свежий морозный воздух взбодрит ее, пойдет на пользу.