Читаем Все еще будет полностью

Но это оказалось не так-то просто.

В городе, как нарочно, любой разговор, даже самый пустяшный, какими-то неведомыми путями натыкался на вездесущего Ивана Григорьевича. Отец тоже частенько поминал его, и всякий раз с вымеренной дозой подобострастия, будто Иноземцев где-то притаился и подслушивает.

Любимые книги, прочитанные Маргаритой раньше не раз, теперь стали каким-то странным образом напоминать о причине ее страданий. Перед сном, открывая наугад томик стихов, она обязательно натыкалась на строчки, говорившие о нем:

Она с досадой захлопывала книгу, вновь открывала наугад, а там опять об Иноземцеве:

Иногда Маргарите начинало казаться, что она ненавидит Иноземцева, но стоило ей услышать его имя или увидеть его мельком, как сердце начинало учащенно колотиться, а на щеках проявлялся предательский багрянец. Единственным существом, которому она могла доверить свои печали, был Бобик. Каждый вечер она жаловалась ему на бессердечного Ивана Иноземцева, плакала, опять жаловалась – и, по привычке взглянув на колечко с капелькой бирюзы, засыпала, нежно прижимая к себе котенка.

Как-то вечером, предаваясь своим привычным печальным раздумьям, Маргарита пришла к выводу, что корень ее страданий кроется в какой-то неопределенности. То ли любит, то ли нет, то ли к сердцу прижмет, то ли к черту пошлет. Столько терзаний, чтобы понять, чего же он хочет, а он, быть может, вообще ничего не хочет. Одним словом, полный туман. Все-таки надо было как-то определиться.

И случай скоро представился. В Вольногоры неведомым ветром надуло американского театрального режиссера Энатола Блейлека, за свою длинную жизнь наделавшего немало шуму на театральных и прочих подмостках. Директор Лавровского театра Климент Семиградов, экспериментатор и чеховолюб, вызвался организовать его встречу с Иваном Иноземцевым – в комфортной для Блейлека обстановке, прямо в театре. Поскольку сам иностранным языкам не был обучен, попросил Маргариту помочь с переводом, если что.

Конечно же, она пребывала в мучительных сомнениях. Тянула с ответом. Идти или нет? Как поведет себя Иноземцев, столкнувшись нос к носу в закрытом помещении? Смутится? Опять отвернется? Был только один способ узнать это, потому и решилась, пошла.

Всю ночь накануне не спала, ворочалась с боку на бок, все представляла, как это будет. Сказала себе: актерствовать Иван категорически не умеет; сам ведь сколько раз жаловался, что у него всё на лице, хотел даже брать уроки актерского мастерства (только бы не у Зинаиды Лавровой). Будет спокоен, холоден, равнодушен – значит, вопрос решенный. А если нет?

Но все получилось сложнее, чем представлялось. Намного сложнее.

Оделась сообразно случаю – строго, но элегантно. Скромное черное платье, из украшений только сережки от Картье в китайском стиле – с маленькими шелковыми тесемками. Завязала их, загадав желание. Сокровенное. Тесемки эти – из легенды о старике, который сидит на Луне, сравнивает тесемки и завязывает узелки, предрекая, кому суждено быть вместе, а кому, увы, нет. Короче говоря, пусть будет так, как оно суждено.

Явилась ровно к семи, без опозданий. В театральном вестибюле ее никто не ждал, за исключением несравненной Зинаиды Лавровой, призывно улыбавшейся и со всех стен бросавшей надменно-хищные взгляды. Маргарита подошла к зеркалу, взглянула на себя непредвзято, как будто со стороны. В целом осталась довольна.

Двинулась дальше – походкой легкой и воздушной – искать Климента Семиградова. Прошла в просторный зрительный зал. Свет был приглушенный, но, собственно, и того, что открылось ее взору, было вполне достаточно. Это был не какой-то захолустный театришко. Даром что дачный. Здесь все было скроено с размахом и… любовью.

Придя к такому неутешительному выводу, немножко сникла и расстроилась. Но долго предаваться столь печальным мыслям, к счастью, не получилось. Послышались уверенные, быстрые шаги в боковом коридоре – припустилась опрометью туда, на звук. Так и налетела на него со всей дури. Не на Семиградова, конечно. А на того, из-за кого, собственно, пришла, – на Ивана. Жалко, в коридоре было темно и глаз его разглядеть не удалось. Ах, много бы она отдала, чтобы подсмотреть, что читалось в них в тот самый момент. Слов он никаких не говорил; она же что-то несвязно, путано пролепетала, объясняя, каким образом и по чьему приглашению здесь очутилась.