Читаем Время соборов полностью

Литургическое действо было музыкальным. Религиозность XI века раскрылась в песнопении, которое полным голосом в унисон исполнял мужской хор. В нем звучало единодушие, угодное Богу, внимавшему хвале, воздаваемой Создателю Его творениями. Семикратно в течение дня хор клюнийских монахов шествовал в церковь, чтобы распевать псалмы; в пении можно было различить черты, свойственные бенедиктинскому направлению западноевропейского монашества, — сдержанность и смирение. Подобное исполнение не допускало работы воображения. Смирение и послушание возвеличили в Клюни должность кантора, которому настоятель передавал часть своих полномочий с тем, чтобы тот руководил хором и поддерживал в нем дисциплину. Несомненно, в западных монастырях сочинительство было частью музыкального творчества. Крупные монастыри XI века, такие как Санкт-Галлен или Сен-Марциал в Лиможе, были удивительно живучими очагами высочайшего искусства того времени — литургического искусства, которое в своих высших проявлениях соединило стихи и музыку. На профессиональном языке этих монастырей «найти» означало очень точно положить новый текст на модуляции григорианской мелодии. Посвящавшие себя этому делу ясно сознавали, что таким образом происходит сакрализация грамматики. Благодаря их ухищрениям слова молитвы начинали соответствовать простой григорианской мелодии, которая, в свою очередь, идеально соответствовала ритмам мироздания и, следовательно, замыслу Божию. Они присоединяли обычные человеческие слова к словам хвалебных песнопений, которые ангелы во веки веков поют Богу. В школах XI века квадривиум, второй цикл свободных искусств, сводился практически к одной музыке. Второстепенные науки — арифметика, геометрия и астрономия — были лишь служанками музыки, которая представала как вершина учения о грамматике, ставшей концентрированным содержанием тривиума. В то время никто не читал про себя, всякое настоящее чтение сопровождалось пением. Чтобы достичь совершенства в исполнении псалмов, каждый поющий должен был знать наизусть священный текст, поэтому размышление над смыслом латинских слов и медитация над тонами музыки шли в то время бок о бок. Единственная логика, которую приняла эта культурная среда, была логика музыкальной гармонии. Когда Герберт пытался «сделать совершенно отчетливым звучание нот, отведя для них конкретные места на монохорде, разделив консонансы и симфонии на тоны, полутоны и диезы и методично распределив их», он, несомненно, признавал начала того, что двумя веками позже стало схоластическим анализом. Но главные его усилия были направлены на то, чтобы понять скрытый порядок мироздания.

Музыка, а через нее и литургия были самыми эффективными инструментами познания, которыми располагала культура XI века. Слова, их символическое значение и ассоциации, которые их сочетание вызывало в сознании, помогали на ощупь исследовать тайны бытия. Они вели к Богу. Дорога, которой вела к Нему мелодия, была еще короче, так как благодаря ей человеческое сердце могло различить стройные аккорды творения и проникнуть в совершенство замыслов Божиих. В XIX главе устава святой Бенедикт цитировал псалом: «Я буду петь Тебе в присутствии ангелов». Для него хор монахов символизирует хор небесных сил. Он стирает преграды, разделяющие небо и землю, вступает в область несказанного, в предвечный свет. «Во время пения псалмов, — говорил святой Бенедикт, — мы предстоим перед лицом Господа и Его ангелов». Когда человек участвует в хоровом пении, его тело, разум и душа стремятся к озарению. Он впадает в stupor[76], admiratio[77], неподвижное созерцание вечного сияния, о котором в XII веке говорил цистерцианец Бодуэн из Форда. Монашество не стремилось объяснять свою веру, оно старалось поддерживать ее тем коллективным восхищением, которое переполняло совершавших богослужение. Интерес представляли не причины, результаты или доказательства, а общение с невидимым миром, и самым прямым путем к этому казался опыт литургического хорового пения. Когда одни и те же мелодии и положенные на них строки молитв звучат в один и тот же час изо дня в день, не становится ли монах, участвующий в повторении музыкального действа, всецело причастным к тем несказанным добродетелям, которых человеческий разум не может достичь иным способом?