Читаем Время говорить полностью

В шесть утра я проснулась в кровати Томэра; сам он безмятежно спал у стенки. Интересно, Томэр заснул тогда же, когда и я, или еще бодрствовал?.. Очевидно, Офир пока не узнал о сюрпризе, а про меня подумал, что я просто рано ушла домой (если вообще обо мне думал); по крайней мере я так надеялась. Я быстро вскочила, рискуя разбудить Томэра, потому что кровать скрипнула. Обувшись, вышла из комнаты и стала осторожно, вдоль стенки пробираться к выходу. Но вдруг почувствовала страшную жажду и, свернув на кухню, прокралась к холодильнику, медленно открыла его, достала бутылку минералки и всю выпила. К счастью, на кухне никуда не попала локтем, ни обо что не споткнулась и ничего не перевернула – мне удалось смыться незамеченной. А еще я обнаружила, что не единственная провела ночь дома у Офира: на диванах в зале и на ковре, среди разбросанных пустых банок пива и пустых пакетов от чипсов и бамбы, спали вповалку парни и девушки и еще несколько валялись на шезлонгах у бассейна.

Ночи в сентябре теплые, но с утра уже есть роса и можно почувствовать холодок приближающейся осени – моего любимого времени года. Я сидела на остановке и ждала автобуса, обнимая себя руками, потому что было чуть-чуть зябко, и тут до меня дошло: сегодня суббота, автобус не придет. Сквозь слегка затуманенное сознание (как будто мозги занавесило – я догадалась, что именно это и называется соблазнительным русским словом «похмелье», о котором папа в прошлом году прочел мне лингвистическую лекцию) вспомнила, что меня должен был забрать и отвезти домой папа Даны примерно в двенадцать ночи… Я порадовалась, что у Даны нет телефона мамы и что ей оставалось только пожать плечами и сказать своему папе: «Мишель куда-то исчезла, ничего не сказав, она такая странная…»

Пешком из Рамат-Гана я шла домой далеко не впервые, это меня не испугало. Пугало совсем другое – все, что я успела в подробностях вспомнить и обдумать по дороге домой: вчера вечером я впервые в жизни напилась, грубила незнакомому парню, солдату, потом приставала к нему (точнее, открыто предложила переспать, что еще хуже), выложила ему кучу откровенных вещей про себя и свою семью (а это точно не может способствовать желанию завести со мной романтические отношения). А он при этом не рассказал ничего. Ничего личного. В основном шутил, дразнил меня. Или внимательно слушал. А может, и не так внимательно. Может, из вежливости не прерывал пьяного потока сознания… Мне захотелось одновременно две противоположные вещи: никогда больше не встречать Томэра и чтобы он немедленно позвонил.

Номер телефона я, конечно, не оставила, но, в конце концов, его не так сложно узнать: не только в классе Офира, но и во всей нашей школе только одна Мишель… Суббота прошла, а Томэр не позвонил. И в воскресенье тоже не позвонил. Вечером мы праздновали Новый год с мамой и Сарит, маминой начальницей, ставшей ее близкой подругой. Я отсутствовала. Машинально макая куски яблока в мед, пока не закончились, и поглощая их, думала о той единственной откровенной истории, которую рассказал Томэр, и гадала, можно ли считать это знаком близости, доверия или хотя бы расположения. Где-то между моими откровениями про папу с мамой и рассказом о Рони я вдруг увидела на стене портрет молодого сержанта, немного похожего на Томэра и сильно похожего на Офира.

– Мой дядя, мамин брат. – Томэр поймал мой взгляд. – Погиб в Ливанскую войну. Я его не помню…

– Тоже Гивати?

– Голанчик.

– Голани[66], Гивати – почти то же самое…

– Да ну.

– В том смысле, что элитные войска и…

– Да понял я. Моя мама тоже так считает. Она страшно не хотела, чтобы я шел в боевые войска, просто умоляла.

– Но ты ее не пожалел…

– Если все будут так рассуждать, у нас просто не будет армии. В каждой семье есть погибшие. Почти.

– А почему этот портрет висит у тебя?

– Так мне захотелось.

Я поняла, что дальше спрашивать не стоит, и отпила еще глоток вина, стараясь не смотреть на Томэра, чтобы он не заметил, как сильно мне хочется до него дотронуться…

– По-английски говорят «Пенни – за твои мысли», но я готова дать десять шекелей, детка! – Прокуренный голос Сарит пробился сквозь пелену воспоминания, и оно лопнуло как мыльный пузырь.

– Маловато, – хмыкнула я, – за сто я подумаю.

– Какая у тебя жадная дочка! – хохотнула Сарит, обратившись к маме.

– Она просто высоко ценит свои мысли, – улыбнулась мама.

– Вот это правильно! – Сарит одобрительно хлопнула меня по плечу. – Но что-то мне подсказывает, что именно сейчас Мишель думала не о Достоевском…

– Как же меня все достали с Достоевским! – взорвалась я, но это только вызвало хохот у мамы и у Сарит.

– Точно, я же забыла, что Зээв… – начала было Сарит, но тут же смолкла.